Товарищ Беда

ТОВАРИЩ БЕДА

* * *
Когда за окном вагона качнётся грязный перрон,
когда поплывёт в прошедшее твой степной городок,
под лепет колёс и карканье железнодорожных ворон,
под радио громкое пение и тепловоза гудок,
я вспомню не наши долгие прогулки по рынку, нет,
не наши слегка печальные январские вечера,
а только, как ты сказала: «Безумие — элемент
бессмертия. Только жалко, что всё же земля сыра».
2008 г.

* * *
Прекрасно! Мы едем на юг —
ветрам и морозам каюк!
Из глуби небесной под вечер
гудку тепловоза навстречу,
как пена шампанского, вдруг
ночь брызнула вся в огоньках.
И ровно на ста языках
вагон загалдел. Полетели
за окнами хмурые ели,
как всадники на рысаках:
тыг-дым — Учкудук — тарам-тах…
О да, безнадёге хана!
А там, впереди, Астана —
пустыня, где есть человеки.
Лепёшки достали узбеки,
наполнили три стаканА.
2006 г.

* * *
Отчего же чувства так порывисты,
мысли, как телеги, тяжелы?
Из груди простуженные высвисты —
где-нибудь в степном Караталы
я куплю домишко мало-маленький
(вот, хозяин, доброе винцо).
Сунув ноги в стоптанные валенки,
выходя к Полкану на крыльцо,
стану уповать на все небесные
силы, на картошку и козу,
про стихи забуду бесполезные —
всё равно не вышибут слезу.

Во степи огонь раздую искристый —
всё сгорит до самой до золы.
Отчего же чувства так порывисты,
мысли, как телеги, тяжелы?

Вытравить бы душу, что ли, вывести,
сгинуть во степи… в Караталы!
2007 г.

* * *
Новогодний мороз в Прикаспийской степи.
В телогрейке продрогший татарин
кнутовищем коротким верблюда с пути
прогоняет. Так элементарен
весь расклад бытия. Только слышен гудок
проходящего поезда — мимо,
мимо, мимо… На карте железных дорог
сердце Азии, степь, середина.

«Арлекино ла-ла… Арлекино ла-ла…» —
Пугачёва слышна из вагона.
А жена постирала, сидит у стола:
на клеёнке бутыль самогона
и горячий узбекский, рассыпчатый плов.
Переехать? Но жалко верблюда.
       Два десятка для жизни достаточно слов,
                а ещё «ненавидим»
                и «любим».
2008 г. 

* * *
Сволочь распальцована,
кровавая звезда.
Всё небо разлиновано,
расчерчено, ой да!

В этих вот квадратиках
и живи, где есть
скорбная романтика
стираного ватника.
Вся-то математика —
лет на восемь сесть!
2008 г.

* * *
По разорённой нашей русской
равнине едешь в Кокчетав:
как ускользающий удав,
матрас ползёт по полке узкой.

Сортир мелькнёт на полустанке
полураспавшийся, как труп.
Рюкзак, моргни, из рук сопрут
три бесноватые цыганки.

Зато цела твоя заначка.
Смотри сквозь пыльное стекло:
какое славное село —
цистерна! почта! водокачка!

А здесь два азера весёлых
сразились в нарды: «Деньги йок…».
Эх, надо, надо бы в Нью-Йорк!
А ты, куда же нынче, олух?
2010 г.

* * *
Заплаканный ангел небесный,
предвечного света дитя,
я знаю, твои эсемески
сквозь ночь мировую летят.

«Вот как я доверилась плюшу
и ласке игрушечных рук?
Топтыгин, а вывернул душу!»…

«Ах, в эту вселенскую стужу
согреет нас холод разлук!»…

«Медведюшко, мы, временами,
живём, как безумцы, на грани,
на грани скрещения мук»…

О, чудо! Сигналит «samsung»!

И вот узнаю на экране,
как ты говоришь, не таясь:

«К любимой медведице Ане
когда ты приедешь, мой князь?»

Как Бог, нас найдёт оператор
повсюду на стильной трубе.
Ах, словно Ковчег к Арарату,
причалило сердце к тебе!
2013 г.

* * *
Мир таинственный полон печали.
Очарованы той красотой,
поезда не стоят на вокзале:
— Отправляется тридцать шестой!

Вот и всё. И нарезали сало
два цыгана: — Ты будешь? — Я пас!
Проводник выдаёт одеяла,
предлагает: — Возьми про запас!..

Проплывает у края перрона
огонёк семафора в ночи.
«Мы уже в глубине Ахерона!» —
бесконвойное сердце стучит.

Двое суток внезапных прозрений,
римский гений — наставник и брат.
Лишь какие-то смутные тени
по глубокому снегу летят.
2008 г.

* * *
Помню-помню алый закат над Волгой,
как стоял морозец, бедой грозя.
Хорошо, что жизнь оказалась долгой,
что возможно даже, чего нельзя.

В ту смешную первую нашу встречу
чья-то тачка выла в пустом дворе.
Ты назвала дружбу «хорошей вещью»,
поправляла нервно своё каре.

«Оливье» был вовсе испорчен солью,
огоньки на ёлке, мигнув, цвели.
Но в углу дремала бессонной болью
саранча — больничные костыли.

Так судьба ввалилась, гремя тележной,
по-земному грубой поклажей дней.
Хорошо, что жизнь оказалась нежной,
что любовь, чем сумрачней, тем сильней.
2013 г.

* * *
Ах, напрасно, напрасно картава
возле мусорки птица-ворона:
в супермаркете рыба — направо,
слева яблок изрядная тонна.

По «Пятёрочке», как по музею,
я гуляю, свободный и нищий,
от бутылок вприглядку косею,
насыщаюсь от запаха пищи.

А с оплаченным хлебушком выйду —
всё в снегу: тополя и машины.
Лишь достанется мне, инвалиду,
дух, действительно неустрашимый.

Справа дикая надпись: «Lenovo —
это всё, что вам нужно!» А прямо
непонятное, жуткое слово
«Ambrobene». «Понятно, реклама, —

усмехнусь. — Да и толку-то в славе?
Побреду свои опусы править!»
2008 г.

* * *
Когда покупка трусов
пробивает в бюджете брешь,
задвинь на дверях засов,
неделю хлеба не ешь.

И когда ты станешь совсем
спокойным и неживым,
тебя без особых проблем
превратят в теплоту и дым.
2008 г.

* * *
Отходы в Россию везут —
в России весна и простор!
И я получаю за труд
зарплату, как пулю в упор.
2008 г.

* * *
В пользу ужина хлебом и сыром довод
мятый чайник приводит свистком зловещим.
Мокрый свитер повесив сушить на провод,
в потолке рассмотрев два десятка трещин,
я лежу, рифмую Париж-воспаришь под шелест
наводящего скуку дождя. Темнеет.
В Петербурге зима — скоро небо злее
ледяной беззвёздный оскал ощерит.
Снова станет фанерной своей лопатой
по утрам, тяжело обливаясь потом,
дворник страшные кучи слагать — да кто там
называет всё это небесной ватой?
Вот наступит январь, и сожмутся думы
до «согреться», до «как утолить бы голод»,
и бездушное время походкой пумы
перейдёт в наступленье на старый город.
2010 г.

* * *
И спросил учитель: — Стихи сочиняешь? Как ты
додумался?.. Нет, ну ясен пень, любому разрешено,
но слова, понимаешь, ведь это факты! Факты!
Чем они обернутся? Нобелем-шнобелем, или… Но
не играй с огнём. У соседа спроси, журналиста…
Сосед призадумался, отвечая не сразу, и посмотрел
на фотографию женщины как-то пасмурно, водянисто,
нервно-нервно, слишком нервно, как будто стрел
вонзилось в него с десяток, дёрнулся, поднимая
голову, опущенную изо дня в день, и сказал:
— Это правда. Вот я писал-писал, а она была не такая,
чтобы с музой соперничать. И чемодан собирая,
не пыталась даже устроить обыкновенный скандал...
2008 г.

* * *
Так назови меня просто: «Товарищ Беда».
Я ничего не умею, но только терпеть.
Вот и сегодня закончились деньги, еда,
нету воды, не работает электросеть.

И убежала жена, но в глазах горячо.
Всё, что случается, к худшему — трудно в пути.
Если захочешь, подставлю, конечно, плечо.
Ты же хромаешь — не  плачь, не скули, потерпи.

Так что, порядок — дойдём и получишь костыль.
Это ли бедствие? Вот у меня — это, да:
небыль библейская стала, как новая быль.
Так назови меня просто: «Товарищ Беда».
2007 г.

* * *
С еврейской девочкой на кухне в час полночный
стихи читали мы, январские, блажные.
Метель закончилась, светили звёзды, точно
огни костров ночных в лесах моей России.

И было девочке, как в Иерусалиме,
тепло и солнечно под лампочкой стоваттной.
Глазами древними, навыкате, большими,
она прищурилась, задумалась внезапно,

и так сказала мне: «У вас, в России этой,
жить хорошо вполне, и даже интересней.
Вот только мужа где… умрёшь ещё бездетной,
в бараке, в холоде…» — «Зато, — ответил, — с песней!»
2007 г.

* * *
Ты — любимая боль!.. Все слова — о тебе!..
И смеются дожди над широкой равниной,
где лисица стоит под осенней рябиной,
наблюдая барашка у хлева бе-бе.

Ты — страна, или женщина, или один
сон-травы колокольчик на ножке шершавой,
Шуршалоттой себя называешь, Шушарой…
От великого Янь до ничтожного Инь

сто один поцелуй и дорога до звёзд.
Ты — слепое моё представленье о Боге
в небесах, где болтается месяц двурогий.
Ты — проклятье моё. Ты — мой крест и погост!
2007 г.

* * *
С утра глазунью кофе чёрным «Чибо»,
черновики на тумбочке пристроив,
мы запивали — женщине спасибо,
что нам прислала деньги. Не герои
мы были вовсе, нет, но за бумаги
я брался вновь, едва с едой покончив.
И если в этом не было отваги,
то мания была. А мир изменчив
и странен был, как бред телеэкрана.
И наступал неотвратимый вечер,
а я писал, писал, и только рано
холодным утром прерывались речи.
На час я забывался на диване.
И если в жизни не было служенья,
то что-то было всё же, как в романе,
где смерть, любовь и грозные сраженья.
2009 г.

* * *
Галактика не самая большая,
звезда скромнее прочих, и вокруг
какая-то планетка голубая
всё крутится (наступишь — и каюк:
пылинка в Гималаях. То есть мельче).
А человек, затерянный среди
лесов, пустынь и ледников, отмечен
живой душой, которая сродни
туману незаметному, эфиру,
волне, лучу, невидимой звезде.
Но может быть, её предъявим миру,
когда лишь пустота кругом, везде,
                останется…
2012 г.