Расстрел

Дочь сжимает матери руку
В темноте подвала сырого,
Шепчет: страшно ей, и дышится трудно.
Отвечает ей мать: «Уже скоро!

Скоро смолкнут снарядов разрывы,
Прекратят песни петь злые пули,
Не сдадут наши города фрицам,
Мы останемся, дочка, живые!»

Да, надежда — пристанище крайнее
Для людей в этом темном подвале.
Наверху сейчас плавится улица,
Если выживут — не узнают...

Ад на город обрушился утром,
Когда мирные жители спали,
Самолеты с крестами на крыльях
Жизнь людей надвое разорвали...

И сидят они в темном подвале,
Повезло же — успели, попрятались!
Сколько тех, что в развалинах зданий
Наверху там навечно остались...

Нету разницы в национальностях,
Нету разницы в том, во что верили,
Все теперь они — люди несчастные,
Вместе здесь: русские и евреи.

Открывается крышка подвальная,
И гортанная речь, незнакомая...
Впрочем, ясно: приказ выбираться,
И понятно, что требуют — скоро!

И девчонка цепляется в юбку
Своей в смерть перепуганной мамы.
Это слово, понятное — «юден»,
И прикладом удар автомата!

Их толкают к стене без разбора,
Ужасом перекошены лица,
Мама просит дочь успокоиться,
Верит, что ничего не случится.

Ведь не могут же люди культурные,
В форме серо-зеленой, красивой,
Что-то страшное сделать с ребенком!
Штурмбаннфюрер смеется счастливо.

И опять речь гортанная, быстрая,
И опять слово страшное — «юден»!
И понятно: теперь все закончится,
И все ясно: пощады не будет...

У стены, чудом в бою устоявшей,
Им пришлось с жизнями расставаться —
Автомата немецкого очередь
Ни за что жизнь людей оборвала!

И лежит там еврейская мама,
И к себе прижимает девчушку...
Это вспомнишь ты, герр штурмбаннфюрер,
Когда русскую пулю получишь!!!