А. С. Пушкин

МОНОЛОГ ПУШКИНА.

Я родился не бронзой.

Я не всегда был памятником на площади, строкой в учебнике, лицом на барельефе.
Когда‑то я был просто мальчишкой в шумной московской семье, застенчивым лицеистом, который заикался от волнения и влюблялся чаще, чем менял перья.

Говорят: «В 15 лет стал знаменитым».
Смешно. Я в пятнадцать хотел одного — быть услышанным.
Мои стихи переписывали от руки, читали шёпотом в коридорах, пересказывали, переделывали.
Я чувствовал: слово — живое существо, оно бегает по людям, заражает их, спорит, влюбляет, будоражит.
И мне это нравилось. Слишком.

Я не сидел и не думал:
«Сейчас создам литературный русский язык».
Я просто говорил так, как дышал.
Мне было тесно в напыщенных, тяжёлых фразах, я хотел, чтобы поэзия звучала, как настоящая речь:
чтобы в ней были и шутка, и нежность, и грубость, и молитва, и разговор в трактире.

Меня теперь называют «новатором».
Позвольте усмехнуться: я просто позволил языку быть собой.
Позволил поэзии не стыдиться простоты.
Писал так, как чувствовал. И, видимо, попал не только в своё время.

Вы привыкли видеть меня серьёзным, с чёрным профилем,
«гений, честь, совесть эпохи» — огромное, неудобное облако определений.
А я жил, как человек: любил без памяти, ревновал до безумия, дружил, пил, собирал сплетни, страдал от финансов, спорил с властью, смеялся над собой.

Я знал цену своему перу.
Знал, что могу словом возвысить и уничтожить.
Знал, что мои строки войдут в умы тех, кто будет жить после меня.
Но я не знал, как долго сам проживу.

Дуэль…
Вы, живущие после нас, так любите рассуждать:
«Надо было не идти», «надо было проглотить», «надо было уехать».
Очень удобно говорить «надо было», когда не стоишь в точке, где честь для мужчины конца моего века была не красивым словом, а последней стеной внутри.

Я ревновал.
Меня унижали.
Меня травили анонимками, смеялись за спиной, пытались превратить в героя грязной комедии.
И да, я пошёл на дуэль — не только за жену, но и за себя.
За то, чтобы не жить после, глядя в зеркало и зная: «Ты проглотил, ты струсил».

Пуля француза…
Так мелко звучит, не правда ли?
Слишком маленький калибр судьбы для большого финала.
Но жизнь не обязана соблюдать законы драматургии.
Иногда всё решает один выстрел на заснеженном поле.

Я падал, и вместе со мной падали планы, замыслы, книги, которых я не напишу.
Я очень ясно понял, что умираю.
Поверьте, в такие минуты нет пафоса.
Есть боль, есть жалость к близким, есть краткая, отчаянная любовь к жизни — ко всем её дрязгам, глупостям, праздникам, поцелуям, рукам друзей.

Вы потом сделали из моей смерти легенду.
Вы будете приводить детей к моему дому, моим рукописям, моему памятнику.
Будете говорить: «Вот, Александр Сергеевич, солнце русской поэзии».
А я хочу, чтобы вы помнили:
я был живым.
Смешным, резким, обидчивым, страстным.
Не удобным, не вылизанным, не музейным.

Если во мне и есть что‑то бесспорно великое — так это не бронза.
Это вера в слово.
Я до последнего дня верил, что язык — это сила, что им можно не только украшать, но и освобождать.
Освобождать мысль, чувство, человека.

Вы, живущие после меня,
говорите, пишете, любите, ругаетесь на том русском, к которому я приложил руку.
И если хоть иногда, читая мои строки, вы вдруг чувствуете, как у вас внутри что‑то шевелится —
знайте: это и есть «глагол, который жжёт».
Я писал его для вас, не зная ваших имён.

Я — Пушкин.
Не только дата рождения и смерти.
Я — человек, который очень любил жизнь, женщин, свободу и слово.
Пусть же, пока вы живы и говорите по‑русски,
между нами продолжает идти тот невидимый разговор,
который я начал в пятнадцать лет и который, возможно, никогда не закончится.

Сергей Сырчин   03.12.2025 18:25   •   Заявить о нарушении