колесницы снимают якоря

колесницы снимают якоря -
здесь, в эту светозарную
полночь я собираю синиц по углам,
я снимаю ветхие одежды
и одеваю новые.
праведники собирают мед средь олив -
в пещерах они стелют покровы для молчания,
молчание обитает в их трепетных чашах.
в одежде собирается металл снега -
там он обретает покой,
там он снимает с себя шкуру зверя
и входит в приоткрытые ворота,
заверяя сонм псов в молчании
окружающих высот.
все молчит - кто бы мог что сказать,
кому бы взбрело в голову что-то
прошептать, пролепетать,
протараторить злу и ереси вопреки,
вопреки иноходи мысли?
кто трепещет с вьюгой,
кто листает ненаписанные книги,
кто ждет, кто чает отведать уныния
из забытых умов?
я снимаю печать со своего ока и одеваюсь
в уныние - так я заглядываю в сердце полночи,
так я удостоверяюсь, что она пляшет мне и моим псам
назло, что она поет воспламененными веками, вгрызаясь
в пасти окаменелого восторга.
из диких чаш выходят скучные призраки -
призраки новых высот,
призраки заиндевевших равнин,
призраки гор и ущелий.
что-то подобное молчанию,
что-то с такими же злыми гримасами
и увертками, с такой же похабной походкой -
что-то подобное молчанию прет в мою обитель,
срываясь с пустот,
впиваясь в мои охладелые крысиные вены.
что-то подходит к моему плачу,
что-то шевелится в моей крови,
и пишет на губах,
проникая в глубь
опрокинутых зеркал.