Сказ о помещике Галкине

Однажды в Славновку село
Меня привёл печальный случай.
Когда ещё бы занесло
В тот край забытый и дремучий?
Но дальней родственницы смерть
Нашла собраться всем причину
Да друг на друга посмотреть,
Оплакав скорбную кончину.
Мы по традиции пешком
Путь совершали до погоста,
Помедлив чуть перед мостом,
Шагнуть боясь на ветхий остов.
«Уж не Калинов ли тот мост?»  –
Я в мыслях горько усмехнулся.
Камыш, махнувший буйно в рост,
Как в песне той «шумел и гнулся».
Щелястый не подвёл настил:
Процессию с печальной ношей,
Скрипя, он всё же пропустил –
С укором, что людьми заброшен.
Когда ж пошли в обратный путь,
Один дедок, по виду местный,
Чтоб мысли тяжкие стряхнуть
Рассказ затеял интересный:
«А знашь ли ты, мил человек,
Что при царе, при Николае,
Во-о-он, глянь – у левой стороне –
Овраг большущий различаешь?
То Галкина была земля,
Мирон Василича угодья.
Поместье нажил опосля,
А до двенадцатого году
Он из богатых был крестьян.
Известно – крепкая порода!
Он в батраках держал селян,
Всю крову выпил из народа.
Те восемнадцать десятин
Доход изрядный приносили,
Ещё Столыпин объявил
Свои реформы по России.
Хоть был на выселках надел,
Да и земля, сказать, дрянная,
Однако ж выдоить умел
Он мёд да хошь из молочая.
И вот посредь глухой ночи
Мирона поднял шум с постели.
«Какой там пёс ко мне стучит?» –
Подумал он, но отпер двери.
Глядь, заховавшийся во тьму,
Худой, затравленный судьбиной,
Одёжа вся не по ему,
Стоит ссутулившись детина.
То бёглый каторжанин был,
Что лил фальшивые монеты.
Его Мирон и приютил,
Хотя потребовал за это,
Чтоб хлеб тот ел не задарма,
Употребил своё уменье…
В подвале земляном тюрьма
Дала разбег обогащенью.
В отруб ужо сто десятин
Мирон купил на деньги эти,
А каторжанина убил
И завалил в подземной клети.
Богатство распирало дом
У Трастоватого оврага,
Да только вот покою в нём
Не ведал душегуб и скряга.
Стал убиенный кажну ночь
Яму являться в страшном виде.
Мирону стало то невмочь,
«Згинь! – он кричал яму. – Изыйди!»
А мертвяку всё нипочём,
Стоит в земле от крови бурой,
Твердит о золоте своём
И давит грозною фигурой.
Мирон умом-то крепок был,
Чтоб уберечься от напасти,
Усадьбу новую срубил
Совсем в другой оврага части.
Да только все его труды,
Как говорится, медным тазом
От разгоревшейся беды
Накрылись в одночасье разом:
Лишь революция пришла,
Так голытьба его поместье
Всё разорила и сожгла.
Видать, была причина к мести.
А Галкин сам едва убёг,
С добром аль нет – про то не знаю.
Вот и пришли, ёк-макарёк.
Чего ж, помянем тётку Раю».
Под приглушённый разговор,
Очистив с обуви суглинок,
Зашли мы в сельской школы двор,
Где стол накрыт был для поминок.
Умолк рассказчик, сняв «картуз»
(Как он назвал свою фуражку),
Потеребил привычно ус,
Вздохнул задумчиво и тяжко,
Перекрестясь, поел кутьи,
Махнул грамм сто, запил компотом…
И были все вокруг – свои,
Как деньги нажитые потом.