Белые снегири - 36 - 6 -

5. ПРОЗА

Александр ВОРОНИН
(Московская область, г. Дубна)
Член Союза писателей России

УХО
(рассказ)

История эта с моим дедом случилась ещё при коммунистах, в 70-е годы прошлого века. Мы с мамой приехали  на  поезде,  пришли пешком со станции   в  деревню  в два часа ночи, разбудили стариков, сели чай пить. Глядим, а у деда левое ухо пластырем к голове приклеено и бинтом сверху кое-как прихвачено. Мама сразу заволновалась: “- Что случилось? Кто это тебя так порезал, папа?” “ - Пустяки, Тамара, на ферме на гвоздь налетел в темноте”, - отмахнулся от неё дед. Он  был уже на пенсии и ухаживал за двумя колхозными быками. А эти быки периодически мяли, бодали или топтали деда копытами, но привыкший с малолетства к труду, он не мог сидеть без дела и рад был даже такой работе. К тому же, кроме него желающих рисковать своим здоровьем  не было, потому что каждое лето нас всех пугали ужасными историями о быках-убийцах, которые зверствовали в соседних деревнях. Вспомнив все эти кошмары, мама опять заохала: “- Бросай ты, папа, эту работу! Неужели вам своего хозяйства мало? Всех денег всё равно не заработаешь, а не дай Бог, что и вправду с тобой серьёзное случится...” Дед сидит, слушает её и ухмыляется в бороду, что, мол, вы, городские, в нашей жизни понимаете.
И только утром, когда деда не было дома, бабушка рассказала нам, как всё было на самом деле. Через дорогу напротив жила наша дальняя родственница - Фрося. В конце тридцатых годов её со всей роднёй забрали и как врагов народа увезли   в Сибирь. (А наш дед до войны был председателем колхоза и, видимо, участвовал в этой кампании по раскулачиванию.) Все там или погибли, или не захотели возвращаться, вернулась она одна. Ей дали дом с огородом, но на работу она не ходила и в колхоз не вступала, ни с кем не общалась, тихо всех ненавидела. Особенно её боялись дети, так как вид у неё был жутковатый: всегда с палкой, сутулая, лохматая, одета в какие-то чёрные халаты и платки, свисающие до земли. А уж если глянет исподлобья, да прошипит что-нибудь - мороз по коже продирает. Настоящая ведьма. Её и взрослые старались обходить стороной. Один наш дед её почему-то не боялся. Видимо, зря.
Шёл он  в то утро на ферму быков выгонять в стадо, глядит, а Фрося в низинке у ручья траву своим козам косит. Дед подошёл к ней и решил шутливо припугнуть: “- Эй, соседка, ты зачем колхозную траву косишь?” И начал её воспитывать в духе марксизма-ленинизма. Для  несчастной Фроси это стало последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Проклятые коммунисты загубили её молодость, лишили всего - родных, здоровья, счастья, оставив ей право жить на старости лет в нищете и одиночестве. А наш дед всегда был на виду - председатель колхоза, комиссар партизанского отряда, заведующий фермой, член правления колхоза, его уважали, к нему шли за советом, ему завидовали, как крепкому хозяину и фартовому мужику.
В то несчастливое утро дед, видимо, предстал из тумана перед Фросей в облике её главного врага - коммуниста: с большими рогами, с хвостом, с тремя головами, из которых изрыгался огонь и дым. Разум у бедной женщины помутился и она с дикими криками, размахивая косой, бросилась на это чудище, чтобы срубить все его поганые головы.  Дед  понял, что шутка  не удалась, и уворачиваясь от свистевшей над головой косы, попытался  словами образумить сбесившуюся ни с того ни с сего соседку. Но когда коса   вжикнула у виска и кровь хлынула за шиворот, дед, забыв, что он бывший партизан и никогда не приседал под пулями, понёсся  к  дому,  зажав ухо рукой, петляя, как заяц.  Дома, бабушка наскоро перевязала его, сбегала к соседу, и тот на тракторе отвёз деда в соседнюю деревню в медпункт, где ему закрепили специальными скобками болтавшееся  ухо.
(По другой версии, которую слышал брат, Фрося бросила косу, вцепилась в деда и зубами откусила ему ухо.  Почти  так  же,  как  хулиган  Майк  Тайсон откусил  ухо  боксёру  Холифилду.)
Жаловаться дед никуда не стал, не в его это было правилах.  Да и сам виноват - нашёл с кем шутить. Фросю тоже было по-своему жалко, жизнь её и так била  всё  время, не сажать же её опять в тюрьму из-за такого пустяка, как ухо деревенского пенсионера.
Дед хоть и простил Фросю, но на ферму стал ходить другой дорогой, обходил её дом стороной. А мы с мамой, испытали такой шок, что пока гостили в деревне, нам всё время чудилось, будто Фрося с острой косой стоит за углом,  выжидая момент, чтобы выскочить и с дикими воплями броситься на нас.  Ведь  мы   тоже  были  для  неё  врагами - мама дочь коммуниста, а я, его внук, с таким же красным билетом в кармане. Вздохнули облегчённо лишь в поезде, хотя долго ещё продолжали по инерции вздрагивать и оглядываться при каждом стуке  двери в тамбур, не Фрося ли там с  острой  косой  идёт по  проходу  по наши души. Вот так  мы с мамой   на  себе  почувствовали  накал классовой  борьбы. Аукнулась  нам  сталинская компания   тридцатых  годов   через  столько  лет. 
Такие  как  Фрося  были  в  те  годы  никому  не  нужны  и  неинтересны. А  зря. Если  бы  подружиться  с  ней,    послушать  её  рассказы и записать,  то  получилась  бы  пронзительная  повесть  типа  шолоховской  “Поднятой  целины”.