Надежда на спасение

     Спускаясь вниз по ступеням лестниц памяти, будь осторожен. Никогда не ясно,
     в какое время и место можешь попасть. И главное,  как оттуда выбраться.

  Почти сбежал с горки к троллейбусной остановке. Раннее утро. В воскресение у Политеха пусто. Ни машин, ни студентов. А рейсового транспорта, само собой не дождаться. По тротуару легкий весенний ветер перекатывал от одной урны к другой скомканную газету, с фотографиями и отчетом о новых достижениях перестройки. Мимо проскочила парочка «Жигулей», протарахтел «Москвич». На мою протянутую руку никто даже не притормозил. За спиной по разворотному кольцу прогремел Пи-Эр-квадратными колёсами первый трамвай. Оглянулся. С двумя ширмовыми дверями, старенький «РВЗ-6». Давненько я таких не видел, да ещё в рабочем состоянии. Проскочила на мигающий желтый «Волга», с нулями на номере. Этот точно не остановится.
  Солнце багровым шаром поднималось над зданием института. Резко затормозил в конце остановки невесть откуда взявшийся «Митсубиси-Паджеро». Еще секунда и через приоткрытую дверь водитель, мой бывший школьный приятель, махал рукой.
- Толик, вот дела! На такой машине!
- Садись, подкину, куда надо. Слева, - он махнул рукой в сторону дороги. Я обошел машину, провалился в кресло.
- Мне на ту сторону, в музыкальный театр. Признавайся, откуда такая красота?
- Бате, месяц как из Японии пригнали. Он сейчас в командировке, я пока за главного. Рулю. Машина класс, полный привод, автомат, магнитола – четыре канала, - он немного добавил громкости.
  Машина тихонько урчала на взгорке. Из динамиков, спрятанных в дверях, заиграла давно знакомая музыка.
- «Ретро-FM», - пошутил я, кивнув в сторону магнитофона.
- Какое ретро, - обиделся Толик, - запись новее не бывает. Сейчас везде крутят.
  Он сосредоточенно уставился на дорогу. Проскочила заросшая бурьяном поляна, оставленная для развязки. Вдали померещился новый мост через Ангару. По которому еще ни разу не проехал. Прислушался, действительно, до записи этой песни, как и до машины, на которой сейчас едем, ждать ещё лет семь.

Без Слова всё не прочно.*
Не строят планы ночью – у пропасти.
Караваны открытий новых, всегда в пути.
Но без веры, труда и воли, им не дойти.

Надежда на спасенье – кончится тоннель.
Дороги каждой цель. С собой дуэль.
Надежда на спасенье – проливает свет,
И сумрак прошлых лет, в миг превращает в цвет.

  Толик нажал кнопку «Eject», магнитофон смолк, тихонько высунув из недр кассету. «Синяя сонька», - отметил я.
- А тебе, зачем в театр, - оттаял он вдруг.
- С детьми, в школе, снимали документальный фильм, об отношении молодёжи к Виктору Цою. Посылал на конкурс, сегодня итоги. Пригласили, как отказаться?
- Странно, зачем про Цоя кино снимать, человек, как человек. Тем более, что о нем могут знать школьники?
- Для того и работаю, чтобы знали, - улыбнулся я.
Через  десять минут просторной дороги, Толик свернул на полупустую стоянку у театра. Припарковал «Паджерик» между новенькой серебристой «Ладой-девяткой» и уже видавшим виды зелёным «Москвичем-412».
- Странно, никого не видать, по времени до начала ещё минут двадцать.
- Пойдем, провожу, - предложил Толя, вылезая из-за руля, - время есть, я здесь тоже сто лет не был.
  Зашли в ярко освещенный холл. И первое, что бросилось в глаза, точнее в уши, была та же мелодия, что в машине. Повернули в коридор к залу. Теперь стало понятно, что музыка играет в просторной светлой комнате. На стене, рядом с открытой металлической черной дверью красовалась табличка: «Музей электроники и аудиотехники».

Чуть луч на горизонте. Спеши успеть.*
Спеши узнать. Продолжается гонка.
Пусть на исходе запас, но новый день Творца
Вселяет надежду в нас. А значит, жизни нет конца.

Надежда на спасенье – на ветру тростник.
Как перегон в час-пик. В жару родник.
Надежда на спасенье – жизни полнота.
Покой и красота. Иначе – пустота!

  Проходя мимо, заглянул внутрь через открытую дверь. Стеклянные стеллажи с экспонатами, схемами, фотографиями. На полке, рядом с портретом Александра Попова деревянный радиоприёмник со светящейся шкалой. И нарисованная во всю стену, уходящая вверх «Шуховская» радиобашня. С другой стороны старый в телевизор в лакированном фанерном корпусе показывал фрагмент «Голубого огонька» 1965 года. Где наши космонавты снимали на камеры певицу Ларису Мондрус.
  Скрип быстро открываемых двустворчатых дверей в зал и финальные аплодисменты заглушили музыку. За несколько секунд коридор наполнился народом. Девушки в вечерних платьях с цветами. Парни с коробками в блестящих упаковках. Все двигались по коридору навстречу нам, мимо нас, сквозь нас. Кто-то из старых знакомых хлопнул по плечу: «Привет! Умудрился опоздать? Пойдем на улицу, в девять будет шоу дронов». «Девять утра или вечера», подумал я. Развернулся, поискал глазами Толика, но людской поток унес его с собой через открытые настежь стеклянные двери на площадку перед театром.
  Солнце багровым шаром всё так же висело над зданием Политехнического института, на другом берегу. Только теперь на закат. В его лучах всё выглядело нереальным, цвета казались кислотными. Это напоминало, до упора задранные движки яркости и контрастности в монтажной программе. В сине-фиолетовом небе ни облачка. Ноги людей стояли на ярко зелёной с черными прожилками траве. В глазах рябило. К таким цветам они не хотели привыкать. Но ничего не замечая, народ оживлённо, нарочито громко переговаривался. Обсуждали успехи. Кто-то спрашивал других: «Что это за шоу, с таким необычным названием? Кто такие дроны?»
  Из спрятанных за деревьями с флюоресцирующей листвой, колонок грянул проигрыш «песни дня». Стекло неба треснуло, словно от удара. И из дыры от солнца, веером, волнами  друг за другом полетели четырёхвинтовые коптеры, синхронно мигая огнями разного цвета. Один прошел достаточно низко, чтобы успеть заметить: вместо камеры, пузырёк с жидкостью! «Очень странно… Польют ещё... Что я летающих фонариков не видел? Пойду лучше в музей».
  Через центральный всё еще открытый вход и просторный холл пошел к  двери с табличкой «музей». «Уже закрыто», - подумал я, приближаясь. Но замок щёлкнул, из образовавшейся щели вынырнул мальчик с роботом - трансформером в руках. Видимо сын кого-то из служащих.
- Можно зайти посмотреть? - спросил я. Мальчик пожал плечами и скрылся за углом на лестнице. Чуть отодвинув тяжелую дверь, вошел внутрь. Гудели люминесцентные лампы, посвистывал радиоволной какой-то не выключенный приемник. Света стало значительно меньше. И комната теперь не казалась музеем. На стеллажах друг на друге громоздились старые деревянные радиоприемники, телевизоры, магнитофоны, напоминавшие чемоданчики, ящики и комоды, стояли радиолы на ножках. В щели между ними втиснуты пластинки, лампы, катушки с магнитной лентой. На металлических крючках висели кабели и микрофоны. Несколько подорванных, пожелтевших плакатов радиооповещения СССР дополняли нарисованную на стене башню. Всё это больше напоминало склад старой техники или радиокомиссионку.
  «Странно, а ведь эти вещи, на протяжении века жили рядом с человеком. Пели ему песни, рассказывали новости, постановки, спектакли. Играли катушки и пластинки. От их голосов зависело самочувствие и настроение. Может, наблюдали, изучали. Сейчас же они присутствуют везде, и подчас, знают о хозяине гораздо больше, чем он может предположить. В разных формах, но существуют в жизни каждого. Им поверяют тайны. Они слышат разговоры, читают записки. Мы даём им власть над собой. Какой же великий соблазн воспользоваться этим знанием».
- Догада! – прохрипел вдруг через треск радиоволны из угла здоровый центр «Panasonic». Красные светодиодные полосы разбежались по его лицу. Он расположился на широкой столешнице, ножками для которой служили поставленные друг на друга разномастные телевизоры. Его камеры смотрели мне в глаза. Мелькнула мысль - «похоже, я сказал всё это вслух». Центр вздрогнул, антенны поднялись вверх, динамики развернулись, уступив место колёсам. Колонки съехались внизу, как ноги. Теперь он уже возвышался надо мной. «Трансформер! Надо отсюда уходить!»
  Разворачиваясь, я заметил, как крышки подкассетников разошлись в стороны, открыв спаренные пулемёты на турелях. Небольшие, но достаточные, чтобы устроить в моём мозгу инсульт или кардиосбой на сердце. Уже закрывая до щелчка тяжелую дверь, услышал серебряный звон очередей по металлу с другой стороны на уровне груди и головы. Оттолкнувшись от двери, заметил, табличка «музей» исчезла. Стряхнул с рук осколки отставшей краски.
  Света в холле не было. На улицу выбрался через запасной эвакуационный выход. Центральный был заперт. Пришлось почти в темноте разматывать держащий ручки вместо замка пожарный шланг. Никого. Кругом серость. Низкие тучи обрывками проплывали над самой головой. На асфальте среди дымящихся луж, лежали осколки многочисленных бутыльков. Трава пожухла, потеряла цвет и местами напоминала мутное желе. Деревья без листьев понуро клонили к земле черные ветви. Осень в её худшем виде стояла предо мной. На стоянке остались побитая со всех сторон «девятка» и зелёный, расписанный граффити «Москвич», без стёкол и колёс. Хорошо, если Толик успел уехать.
  Теперь и мне надо отсюда выбираться. Посмотрел вокруг, вверх… Вот, надеюсь, ржавая пожарная лестница подойдёт…

* На музыку: Michael Cretu – Nur Die Hoffnung Nicht [Cornelius & Cretu] 1992.