Изгой по жизни

Меня всю жизнь пытались уместить в одно слово — «изгой». Удобное такое, короткое. Под ним можно спрятать всё: и чужую жестокость, и равнодушие, и собственные ошибки, и мою странность. Но если честно, внутри я никогда не чувствовал себя чудовищем или уродом. Я просто не понимал, почему со мной так.

В детстве всё было иначе. Я был «херувимчик» — так меня называла мама. Маленький, светлый, улыбчивый. Меня любили, баловали, со мной носились. Я рано заговорил, быстро запоминал сказки, стишки, какие‑то факты, которыми потом гордо делился со взрослыми. Родители смотрели на меня, как на чудо: умный, послушный, спокойный мальчик. Никаких признаков того, что потом жизнь пойдет боком.

В школе первое время тоже всё было неплохо. Я нормально ладил с детьми, учился хорошо, учителя меня хвалили. Я верил, что мир такой и есть: если ты не делаешь зла, стараешься быть хорошим, тебя примут. Лет до десяти всё действительно выглядело вполне благополучно.

А потом что‑то сломалось. Не во мне — вокруг меня.

С лет десяти я начал замечать, как меняется взгляд одноклассников. Сначала это было тонко: какие‑то смешки за спиной, шёпот, когда я прохожу мимо. Потом грубее: толчки в коридоре, издевательские клички. Я не был драчуном, не умел отвечать грубостью. В глубине души мне казалось, что если я просто буду продолжать «быть хорошим», всё уляжется само. Но не улеглось.

Подростковый возраст стал для меня чем‑то вроде испытательного полигона. С 10 до 17 лет я вкусил и презрение, и издевательства, и настоящие побои. Когда группа детей решает, что ты удобная мишень — ты ею становишься. Я не был ни худшим, ни страннейшим среди них. Я просто был не таким, как надо им: не наглый, не громкий, не хитрый, не «свой» в их компаниях. Молчаливый и слишком доверчивый — идеальная жертва.

Меня травили. Могли ударить ни за что. Могли унизить при всех, проверить, насколько далеко можно зайти. Учителя видели не всё, да и видя, не всегда вмешивались. Я начал бояться перемен, коридоров, столовой. Я научился ходить так, чтобы реже пересекаться с другими. Спрятался внутрь себя. И да, это навсегда оставило след.

Потом был институт. Я наивно думал, что там всё изменится: люди взрослее, умнее, там важны знания. Я хорошо сдал экзамены, поступил. Но почти сразу понял — я и здесь чужой. В аудиторию я входил, и никто не протягивал руку. Я не был нужен ни в одной компании. На меня смотрели как на пустое место, иногда как на чудака. Я избегал лишних разговоров, они избегали меня. Замкнутый круг.

Со временем я научился жить с этим. Внешне. Внутри же каждое «не замеченное» приветствие, каждый проигнорированный вопрос, каждый отведённый взгляд — это маленький укол. С годами их набралось так много, что кожа огрубела. Но под ней всё равно больно.

Я никогда не был злым. Наоборот, я добрый, мягкий, интеллигентный, как говорят про таких, как я. Я не хамлю, не грублю, не лезу в драки. В быту неприхотлив: ел, что есть, спал где положат, работал там, где брали. Я пробовал всё: подрабатывал, участвовал в ток‑шоу, снимался в массовке в кино. В кадре я был просто «человек из толпы» — ирония судьбы, учитывая, что в жизни я тоже будто всегда был фоном.

С женщинами… Это отдельная тема. Женский пол меня, по сути, чуждался. Я не говорю о редких исключениях, но общий фон был именно таким. Презрение не всегда выражается словами. Иногда это просто взгляд, который скользит по тебе, как по пустоте. Или натянутая улыбка, и после неё — полный игнор. Я пытался заводить разговоры, знакомиться, хотя бы переписываться. И снова и снова натыкался в пустоту: «прочитано — нет ответа», сухое «нет, неинтересно», молчаливое отстранение.

Женщины, с которыми у меня всё‑таки были отношения, долго со мной не оставались. Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Большинство из них уходили молча, без объяснений, или с фразами вроде: «Ты хороший, но…» — и дальше та самая бесконечная пауза, в которой на самом деле всё уже сказано. Одна единственная женщина не бросила меня сразу, попробовала остаться, быть рядом. Но и с ней в итоге мы не пришли к семье, детям. Не сложилось. Или я не сложился.

Теперь мне почти сорок. Нет жены, нет детей. Я живу с мамой, как будто где‑то наравне со мной мир нажал паузу и забыл снять с паузы. Родители стареют, волнуются. Мама с папой иногда садятся на кухне и начинают один и тот же разговор:

— Почему ты одинокий? Ведь женятся же, детей рожают…

Я молчу. Как им объяснить, что я не сижу сложа руки? Что я пытался — и знакомиться, и общаться, и что‑то начинать. Я регистрировался на сайтах знакомств, писал, предлагал встретиться. В ответ — тишина, игнор, иногда откровенная насмешка. Как объяснить родителям, что я не «отказался от семьи», а скорее, семья отказалась от меня, ещё до того, как появилась?

Иногда я с горечью смотрю на своих земляков. Многие уже дважды женаты, у кого‑то по трое детей. Кто‑то вечно жалуется: «Жена достала, дети шумят», а я слушаю и внутри усмехаюсь: вот вам роскошь — устать от того, чего у меня никогда не было. У меня нет этих проблем. У меня другая: пустота.

Да, у меня бывали случайные, грязные, бессмысленные связи. Когда хочется хоть немного почувствовать себя не лишним. Да, бывало, я платил за это. И презирал себя после. Но человеческое тепло иногда становится такой роскошью, что берёшь его, как нищему подают жестяную банку супа возле ресторана — не разбирая вкуса, только бы согреться.

Мне недавно исполнилось сорок один год. Друзей нет. Знакомые — да, коллеги — да, люди, с которыми перекинуться парой слов, — есть. Но тех, кому можно написать ночью: «Мне плохо, поговори со мной» — нет. Я привык справляться один. С детства.

Если честно, я не считаю себя идеальным. Я понимаю, что, наверное, тоже совершаю ошибки: могу быть занудным, неуклюжим в общении, слишком прямым или, наоборот, закрытым. Но внутри меня всё равно живёт вопрос, который я кручу много лет: что со мной не так? Почему для большинства людей я — пустое место, удобный фон, объект для насмешек, но не человек, которого можно полюбить, выбрать, заметить?

Мне говорят: «Найди хобби, общайся, развивайся, уверенность в себе прокачай». Я это всё пробовал. И хобби были, и тренинги, и книги по психологии. Что‑то действительно помогло не сломаться окончательно, научиться хотя бы держаться на плаву. Но калечащий опыт детства и юности никуда не делся. Он не проходит от одной правильной фразы мотивационного спикера.

Я — не сплошная боль. Я знаю, что во мне есть хорошее: я умею слушать, не предаю, не издеваюсь над чужими слабыми местами, не бью по больному. Я стараюсь быть добрым сыном. Я работаю, не ленюсь, беру на себя то, что могу. Я не идеал, но и не монстр.

Я просто человек, которого жизнь почему‑то постоянно ставила в угол. Сначала школьный — под смешки и пинки. Потом студенческий — под равнодушие и игнор. Теперь вот взрослый — под одиночество и ощущение, что опоздал туда, где все уже давно разошлись парами.

Изгой — это слово, которое на меня легко навесить. Но внутри этого «изгоя» есть маленький мальчик, того самого «херувимчика», которого когда‑то носили на руках, читали ему сказки, гладили по голове и говорили: «Ты у нас особенный». Иногда мне хочется поверить, что он всё ещё жив во мне. И что, может быть, в этом мире найдётся место человеку, который не умеет быть наглым, но умеет любить по‑настоящему.

Я не знаю, чем кончится моя история. Может, так и останусь один. А может, когда‑нибудь кто‑то посмотрит на меня не как на роль «изгоя», а как на живого человека — со всеми странностями, шрамами и тихой верностью. И скажет: «Ты мне нужен. Вот таким, какой есть».

И знаешь, я всё ещё, несмотря ни на что, в это верю.

Сергей Сырчин   01.12.2025 23:21   Заявить о нарушении

Диалог с людьми и обществом
Он:
— Скажите честно… что со мной не так?
В детстве меня на руках носили, любили, радовались каждому слову.
А потом — как будто выключили свет.
С одноклассниками стало адом, в институте — пустота, во взрослом мире — сплошное «ты нам не нужен».
За что?

Общество (как один большой голос из многих):
— Ты не такой, как мы.
Не вписываешься.
Не смеёшься так, как остальные,
не одеваешься «как надо»,
не говоришь на нашем языке.
С тобой… неудобно.

Он:
— Но я никого не обижаю.
Я не хамлю, не унижаю, не пользуюсь, не обманываю.
Я честно работаю, любую работу беру.
Почему тогда меня можно бить, травить, смеяться?
Почему быть тихим и мягким — это приговор?

Толпа одноклассников (голос из прошлого):
— Ты был удобной мишенью.
Не дрался, не жаловался, не огрызался.
Проще ударить того, кто не даст сдачи.
Проще травить того, кто не умеет защищаться.
Проще сделать из тебя «посмешище»,
чем признать в тебе человека.

Он:
— А вы, взрослые,
вы же видели всё это?
Учителя, соседи, родители других детей…
Почему никто не остановил?
Почему всем было всё равно?

Голос учителей / взрослых:
— Нам было некогда.
У каждого свои проблемы, отчёты, планы, семья.
Ты не шумел, не мешал — значит, всё в порядке.
Мы предпочитали не замечать твой синяк, твой взгляд, твоё одиночество.
Ты был тихим фоном.

Он:
— В институте всё повторилось.
Я входил в аудиторию — и тишина.
Не потому что уважение, а потому что пустота.
Никто не садился рядом, никто не звал пить чай, никто не ждал после пар.
Я что, невидимка? Призрак?

Сокурсники (образом):
— Ты был «не в теме».
Не ходил с нами в бары,
не ржал над нашими тупыми шутками,
не участвовал в стае.
Ты был отдельно.
А тот, кто отдельно, — чужой.
А к чужим — холод.

Он:
— Я пытался.
Пытался знакомиться, говорить, шутить, цепляться хоть за какие-то ниточки.
Я писал, звонил, приглашал.
В ответ — тишина, отмазки, игнор.
Вы хоть понимаете, как звучит это молчание, когда тебе тридцать с лишним, и ты снова как в школе — один в коридоре?

Современные люди (соцсети, знакомые, «контакты»):
— Мы всегда заняты.
У нас свои компании, свои «тусовки», своя пара, дети, заботы.
Нам не до чужой боли.
Увидели твоё сообщение — отложили «на потом» — забыли.
Ты не вписался в наш готовый круг.
Значит, ты где‑то за его пределами.
Мы даже не думали, что этим можно ломать человеку жизнь.

Он:
— А женщины?
С ними всё ещё жестче.
То равнодушие, то насмешка, то холодная вежливость:
«Ты хороший, добрый… но не для отношений».
Как будто я — мебель.
Почему я для вас в лучшем случае «приятный собеседник», в худшем — «фу, нет»?

Женский голос (собранный из многих):
— Нас учат выбирать «интересных».
Ярких, уверенных, модных, «успешных».
Тех, кто бросается в глаза.
Ты — не такой.
Слишком тихий, слишком неприметный, слишком беззащитный.
С тобой сложно хвастаться,
сложно вписать в картинку «красивой жизни».
Ты — не про статус, не про драйв, не про «вау».
Ты про тишину.
А тишины большинство из нас боится.

Он:
— Значит, то, что я не кричу, не давлю, не использую — это минус?
То, что я просто хочу быть с кем‑то по‑человечески — это не котируется?
Я в ток-шоу ходил, в кино снимался…
На экране я вроде бы есть. А в реальной жизни — меня как будто нет.
Как это возможно?

Общество (устало, но честно):
— Мы любим декорации.
На экране можно пожалеть, восхититься, поставить лайк.
В жизни — мы проходим мимо.
Мы не привыкли задумываться, что за каждым «тихим мужиком без жены» — история побоев, унижений, провалов, одиночества.
Нам проще назвать тебя «странным» и не разбираться.

Он:
— Мне почти сорок.
Нет жены, нет детей, нет «своего круга».
Только родители, которые смотрят на меня с тревогой и спрашивают:
«Ну почему ты одинокий? Ведь все женятся, детей рожают… что с тобой не так?»
И я сам себе не могу ответить.
Объясните вы. Что я делаю неправильно?

Общество (после паузы):
— Ты не делаешь ничего «неправильно»,
ты просто живёшь не по нашим «правилам толпы».
Не кричишь громко, не наступаешь на других,
не притворяешься тем, кем ты не являешься.
И за это мы тебя… не замечаем.
Нас так не учили.
Нас учили ценить громких, наглых, удобных, «успешных».

Он:
— То есть, чтобы меня приняли, я должен стать не собой?
Нацепить маску, играть роль, давить, прогибать — иначе я так и останусь вычеркнутым?

Общество:
— Мы не скажем это вслух.
Но очень часто — да, так и работает.
Тихих, мягких, ранимых у нас не учатся беречь.
Их проще добить, чем понять.
Прости нас за это.
Мы сломаны, и ломаем других.

Он:
— Я устал быть мишенью.
Устал быть «невидимкой».
Устал слышать только от родителей, что я кому‑то нужен.
Сколько ещё можно стучаться в закрытые двери?

Тихий голос — не общества, а нескольких людей, которые всё-таки видят:
— Ты не виноват, что тебя сделали изгоем.
Это не приговор и не «карма».
Это след того, как жестоко устроены многие люди и среды.
Есть те, кто видит. Кто ценит. Просто вы ещё не встретились или прошли мимо.
Твоё одиночество — не доказательство твоей «никчёмности», а диагноз общества, которое не умеет принимать «других».

Он:
— Значит, всё, что у меня есть — это я сам и пара людей, которые ещё не отвернулись?

Этот же тихий голос:
— Это уже немало.
С этого можно жить.
Но ты имеешь право злиться,
право говорить: «Со мной поступали жестоко»,
право не считать себя «бракованным товаром»,
право искать своих — пусть дольше и труднее, чем у других.
Ты не обязан надевать маску зверя, чтобы выжить в стае.

Он:
— Я просто хотел быть как все.
Детство, школа, институт, работа, семья.
А теперь смотрю на себя со стороны и думаю:
«Изгой по жизни».
Только ведь я сам себя так не назначал.
Это вы так решили.

Общество (разрозненно, противоречиво):
— Да, это мы.
Из страха, из лени, из жестокости, из привычки.
Мы делили мир на «своих» и «чужих»,
на «удобных» и «неудобных».
И тебя записали в «чужие».
Ты вправе нам за это не прощать.
Но ты не обязан верить, что это истина.

Он:
— А я могу когда‑нибудь перестать быть изгоем?

Ответ — не голосом толпы, а чем‑то очень человеческим:
— Можешь, но не потому что «они тебя наконец признают»,
а потому что однажды ты сам перестанешь смотреть на себя их глазами.
Поймёшь, что твоя ценность — не в лайках, не в статусе «женат/не женат»,
не в количестве «друзей», которые исчезают при первой трудности.
Ты не обязан всем нравиться.
Ты имеешь право быть.
Даже если для большинства ты — «чужой».

Сергей Сырчин   06.12.2025 19:57   Заявить о нарушении

Мини‑пьеса «Изгой по жизни»
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ОН — мужчина около 37–40 лет. Спокойный, уставший, честный.
ОБЩЕСТВО — собирательный образ. Может играться одним или несколькими актёрами.
ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ — хор голосов из прошлого.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС — собирательный образ женщин, с которыми он сталкивался.
РОДИТЕЛИ — Мать и Отец.
Сцена 1. Воспоминания
(Полумрак. В центре — стул. На нём сидит ОН, опустив плечи. В стороне — фигура ОБЩЕСТВА, в глубине — ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ, чуть поодаль — ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. РОДИТЕЛИ стоят сбоку, как будто немного в стороне от всего.)

ОН (в зал, просто, без пафоса):
В детстве… в детстве всё было нормально.
Я был, как говорят, «херувимчик».
Меня любили, на руках носили,
пылинки сдували, сказки читали.
Я всё хватал на лету, всё запоминал.
Казалось, так будет всегда.

(Пауза. Свет чуть меняется — становится холоднее.)

Потом началась школа.
Сначала — тоже всё нормально:
до десяти лет я был «как все».
А потом… (горько усмехается)
Потом я стал удобной мишенью.

(Выступает вперёд ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ.)

ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ (разными голосами, вперебой):
— Смотри, ботан идёт!
— Эй, чудак, дай списать!
— А ну, подножку ему!
— Чего смотришь? Странный какой-то.
(жёстче)
— Никто с тобой сидеть не будет!
— Ты что, не понимаешь шуток?
— Давай, рыдай, маменькин сынок!

(Короткая пауза. Один голос, чуть тише:)
— Он ведь не сдаётся… Странный.

(Свет на ТОЛПУ тускнеет, они отступают.)

ОН:
С десяти до семнадцати
меня презирали, били,
унижали, травили.
Всем было удобно:
я не дрался, не жаловался,
не умел защищаться.
Удобный объект.
Тихий.

(Вперёд выходит ОБЩЕСТВО.)

ОБЩЕСТВО (ровно, почти официально):
Ты был… другим.
Не кричал, не лез в драки,
не вёл себя «как все».
Стае нужен козёл отпущения.
Ты подошёл по параметрам.

ОН (глядя на ОБЩЕСТВО):
А вы — взрослые? Учителя, соседи,
родители других детей?
Вы же всё это видели.
Почему никто не остановил?

(Свет на край сцены, там — фигуры УЧИТЕЛЕЙ и ВЗРОСЛЫХ могут обозначаться ОБЩЕСТВОМ, меняя интонацию.)

ОБЩЕСТВО (как Учителя/Взрослые):
Нам было некогда.
У нас — отчёты, планы, своя семья.
Ты не шумел, не ломал парты,
на уроках сидел тихо.
Значит, проблем нет.
Мы предпочитали не замечать
твой взгляд и твои синяки.
Ты был фоном.

(ОН опускает голову.)

Сцена 2. Институт и взрослая жизнь
(Свет чуть меняется, обозначая время. ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ отходит глубже в тень. На передний план снова выходит ОБЩЕСТВО.)

ОН:
Потом был институт.
Новая жизнь? Новый старт?
Нет.
Я заходил в аудиторию —
и чувствовал, как воздух вокруг меня
становится пустым.

Никто не звал пить чай,
никто не садился рядом,
никто не ждал после пар.

ОБЩЕСТВО (как голоса сокурсников):
Ты не ходил с нами в бары,
не орал песни из общаги,
не ржал над нашими тупыми шутками.
Ты был «не в теме».
Отдельно.
А тот, кто отдельно — чужой.
К чужим — холод.

ОН:
Я пытался.
Подходил, начинал разговоры,
делал вид, что мне тоже смешно.
В ответ — вежливое «ага» и спиной к двери.

(Пауза. Свет переходит на ЖЕНСКИЙ ГОЛОС.)

И женщины.

Сцена 3. Женщины
(Вперед выходит ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Это может быть одна актриса, но голос — как будто от многих.)

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (спокойно, чуть отстранённо):
Мы видим тебя.
Ты — добрый, тихий,
читаешь, работаешь, не хамишь.
Ты… нормальный.
Но мы ищем другого.

Мы ищем ярких, уверенных,
немного наглых,
таких, с кем не стыдно появиться «в люди».
Тех, кто умеет впечатлять,
«делать эффект».

Ты — не эффект.
Ты — тишина.
С тобой спокойно,
но мы боимся этой спокойности.

ОН (резко):
Бояться тишины — это нормально, да?
Но почему за это должен платить я?

Я не ору, не давлю,
не изменяю, не использую.
Я хочу простого:
разговоров, тепла,
кого‑то рядом.

А в ответ —
«Ты хороший, добрый… но не для отношений»,
«Мне с тобой спокойно, но как с другом»,
или просто
игнор.

(Пауза.)

Вы хоть понимаете,
как звучит это молчание,
когда тебе — тридцать семь,
и ты всё ещё один?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (чуть мягче, но честно):
Нас не учили смотреть в глубину.
Нас учили смотреть на обёртку.
На статус, уверенность,
соцсети, машину, компанию.

Ты — не картинка.
Ты — живой.
Это страшно.
С живыми сложно.

Мы знаем, что где‑то внутри
ты можешь быть самым надёжным,
самым верным,
самым настоящим.
Но до этого надо дойти.
А мы привыкли брать то, что ближе и громче.

(ЖЕНСКИЙ ГОЛОС отступает, остаётся в полумраке.)

Сцена 4. Родители
(Свет переходит к РОДИТЕЛЯМ. ОН разворачивается к ним. Мать и Отец — обычные, усталые, любящие.)

ОН:
Теперь мне почти сорок.
Нет жены, нет детей,
нет своего круга,
нет тех, кто скажет:
«Я жду тебя домой».

Есть только вы.

(К родителям.)
Вы смотрите на меня
с одной и той же болью в глазах.

МАТЬ (тревожно, мягко):
Ну почему ты одинокий?
Ведь все женятся,
детей рожают…
Что с тобой не так, сынок?

ОТЕЦ (растерянно, без злобы):
Ты же не пьёшь,
не дерёшься,
работаешь…
Почему у других семьи,
а у тебя… пусто?

ОН (с горечью, но без крика):
Я сам не знаю.
Каждый раз, когда вы спрашиваете,
я тоже спрашиваю себя:
«Что со мной не так?»

Я вспоминаю,
как меня били в школе —
вы тогда не знали.
Как меня игнорировали в институте —
вы тогда говорили «терпи, всё наладится».
Как меня обходят стороной сейчас —
вы говорите: «Ну, попробуй ещё».

(Пауза.)

А я пробую.
Я пишу, звоню,
пытаюсь завязать знакомства,
поддержать разговор.
В ответ — злобное молчание,
тупой игнор,
или одноразовый секс за деньги
вместо любви.

Я устал.
Правда.

(РОДИТЕЛИ опускают головы. Они не враги — им больно, но они не умеют помочь.)

Сцена 5. Суд над Обществом
(Свет возвращается к ОБЩЕСТВУ. ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ и ЖЕНСКИЙ ГОЛОС могут снова обозначиться в полутьме, как хор.)

ОН (глядя на ОБЩЕСТВО, как на судью — и как на подсудимого):
Скажи, Общество.
Что со мной не так?

Я не украл, не убил,
не предал, не бросил.
Я работал, искал, пытался,
учился, менялся.
Почему я — изгой?

ОБЩЕСТВО (после паузы, честно, без оправданий):
С тобой — ничего «не так».
Это с нами — не так.

Мы любим громких,
наглых, удобных.
Тех, кто пробивает локтями,
кто давит, кричит,
берёт своё без спроса.

Мы боимся тихих,
ранимых, честных.
Они слишком ясно
подсвечивают нашу жестокость.

Ты оказался среди нас
без нужной брони,
без клыков.
Ты не умел быть хищником.
За это мы тебя —
на дно.

ТОЛПА ОДНОКЛАССНИКОВ (тише, уже не так уверенно):
Нам было проще
бить того, кто не сдачи.
Травить того,
кто не жалуется.
Смеяться над тем,
кто не верит, что имеет право ответить.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:
Нам было проще
поставить лайк актёру на экране,
чем заметить человека рядом.
Проще сказать «ты хороший, но…»,
чем рискнуть и остаться.

ОБЩЕСТВО:
Мы виноваты.
Но мы не умеем
ни признавать вину,
ни исправлять последствия.
Мы продолжаем жить дальше,
а ты застрял в этой боли.

ОН (тихо):
Значит, я — побочный продукт?
Побочный эффект вашей слепоты?
Я хотел быть как все.
Школа, институт, работа, семья.
А стал…
(глухо)
Изгоем по жизни.

Сцена 6. Другой голос
(Пауза. В этот момент ОБЩЕСТВО, ТОЛПА и ЖЕНСКИЙ ГОЛОС чуть гаснут.
Можно ввести ещё одного «молчаливого» персонажа или дать этот текст ОБЩЕСТВУ, но совсем другой интонацией — человеческой.)

ДРУГОЙ ГОЛОС (или ОБЩЕСТВО, но уже мягко):
Ты имеешь право злиться.
Имеешь право говорить:
«Со мной поступали жестоко».
Имеешь право ненавидеть слово «нормально»,
потому что в твоей жизни
оно давно не про тебя.

Но ты не обязан
смотреть на себя нашими глазами.
Не обязан верить,
что ты «бракованный»
или «никому не нужен».

Есть те, кто видит.
Просто вы ещё не встретились
или прошли мимо в неподходящий день.
Мир не кончается на тех,
кто тебя бил, травил и игнорировал.

ОН (с недоверием, но с надеждой):
А я могу когда‑нибудь
перестать быть изгоем?

ДРУГОЙ ГОЛОС:
Не потому что «толпа признает»,
а потому что ты сам перестанешь
верить в их приговор.

Изгой — это ярлык,
который тебе навесили те,
кто не захотел разбираться.
Ты можешь его снять.
Не сразу, не легко,
но можешь.

Ты — не их стая.
Ты — ты.

(Пауза. Тишина. Все персонажи замирают.)

ОН (в зал, чуть ровнее, чем в начале):
Я не знаю,
найду ли я когда‑нибудь своих людей,
любовь, дом,
где мне скажут «останься».

Но я точно знаю одно:
я не заслужил того,
чтобы меня ломали,
били,
игнорировали,
делали мишенью.

И если сегодня я — «изгой по жизни»,
то, может быть, завтра
я стану просто
человеком,
который всё это пережил
и не стал таким же, как они.

(Тихо опускает голову, свет медленно гаснет.)

Сергей Сырчин   06.12.2025 19:58   Заявить о нарушении