О Зое Космодемьянской и о фашистах-немцах!

Монолог Зои

Мне было девятнадцать.

Сейчас обо мне пишут в учебниках, ставят памятники,
спорят — что правда, а что легенда.
Но в тот момент я была просто Зоя,
у которой было одно чувство:
мы не имеем права отступить.

Я шла против них — против тех, кто пришёл на нашу землю
как хозяева, как палачи.
Против тех, кто считал, что может сжечь наши дома,
стрелять в наших детей,
вешать наших женщин,
и при этом оставаться «культурными людьми».

Я знала, чем рискую.
Каждая диверсия, каждое задание — это не игра.
Это шаг туда, откуда можно не вернуться.
Когда нас учили и отправляли,
нам говорили: это война.
На войне гибнут.
Но кто‑то должен идти.

Когда меня схватили,
они думали, что перед ними всего лишь испуганная девчонка.
Им казалось, что стоит чуть сильнее нажать,
чуть дольше мучить —
и я всё расскажу: имена, явки, задания.
Они привыкли к тому, что страх сильнее всего.

Да, мне было страшно.
Да, мне было больно.
Это не кино, где герои не чувствуют боли.
Они били, пытали, издевались,
превращая моё тело в сплошную рану.
Они кричали, орали, требовали.
Ждали, что я буду плакать, умолять, выказывать слабость.

Я сжимала зубы так, что казалось, они треснут.
Не потому что я не умею плакать,
а потому что каждый звук слабости
мог стать шагом к предательству.
Я не хотела давать им ни одного лишнего слова.

Они хотели выбить показания,
а выбили только ещё большую ненависть к себе.
Каждый удар, каждое оскорбление
только напоминало, зачем я здесь:
я не одна. За мной — вся наша земля,
все те, кому уже не суждено сказать своё слово.

Когда они поняли, что я не сломаюсь,
они выбрали самое трусливое —
казнь показательная.
Повесить девчонку так,
чтобы все видели и боялись.

Я шла к виселице не как к сцене.
Я — не актриса, не «икона».
Я — человек, который очень хорошо понимает,
что через несколько минут его не станет.
Ноги дрожат, тело истерзано,
но внутри уже всё решено.
Назад нет.
Просить пощады — значит предать не только своих,
но и всех, кто уже погиб.

Они хотели зрелища.
Смеялись, стояли вокруг,
как на ярмарке,
как на празднике смерти.
Солдаты, офицеры — такие «цивилизованные»,
в форму одеты,
а в глазах — пустота и зверь.

Я знала, что на меня смотрят не только они.
Смотрели наши — согнанные жители,
те, кого заставили быть свидетелями.
Им хотели показать: «Вот что будет с каждым, кто посмеет сопротивляться».

Я не могла позволить, чтобы они увидели только страх.
Пусть увидят другое.
Пусть услышат мои слова —
так, чтобы они потом разносились дальше,
чем могут долететь их пули.

«Не бойтесь! Есть 200 миллионов нас.
Всех не перевешаете».
Это не было красивой заученной фразой.
Это был крик — крик веры в то,
что мы сильнее их,
даже если сейчас я стою одна,
с петлёй на шее.

Я не думала о себе как о героине.
Я думала о том, что нельзя дать им победить в душе.
Пусть убивают тело —
но если я в последний момент покажу им страх,
они победят ещё раз.
Если я уйду с поднятой головой —
это маленькая, но наша победа.

Они повесили меня.
Им было весело.
Они жили, пили, жрали,
смеялись над нашими муками.
Для них мы были не люди —
материал, расход.

Но война закончилась.
Многие из тех, кто пытал и вешал,
отстроили чужие дома,
сидели в лагерях,
пытались потом жить как обычные люди.
Кто‑то каялся, кто‑то — нет.
Кто‑то воспитал детей,
которые теперь ездят по миру,
поют песни, улыбаются,
иногда не зная, что их дед когда‑то
стоял и смотрел,
как дёргается на верёвке девятнадцатилетняя девушка.

Мне больно думать,
что кому‑то до сих пор не стыдно за то,
что тогда делали «солдаты великой нации».
Что кто‑то оправдывает, умалчивает,
говорит: «Война, всякое было».
Война — да.
Но есть грань,
через которую человек становится чудовищем.
И очень страшно, когда это чудовище
потом надевает костюм, улыбается
и говорит: «Мы — другие. Это было давно».

Я не могу ничего изменить теперь.
Моё время на земле закончилось там, на виселице.
Но у вас — есть время.
Время помнить,
что за каждым словом «фашист»
стояли не абстрактные фигуры,
а те, кто с удовольствием мучил, жёг, вешал.

Я не прошу жалеть меня.
Я прошу не забывать.
Не умиляться прошлому врага,
не говорить: «Ну, у всех свои ошибки истории».
Ошибки — это промах в тетради.
А то, что они делали, —
это сознательный выбор быть палачами.

Я была Зоя.
Я была молодой,
я любила жизнь,
я, может быть, мечтала бы о другом будущем —
о семье, о тихом доме, о детях.
Но моё будущее забрала война.

Если вам сегодня спокойно,
если над вашими домами не летят самолёты
с чёрными крестами,
если по улицам не ходят чужие солдаты —
помните: это не само собой.
За это уже кто‑то заплатил.

В том числе и девятнадцатилетняя девушка,
которая когда‑то стиснула зубы
и решила:
«Я не сломаюсь. Никогда».

Сергей Сырчин   02.12.2025 00:42   •   Заявить о нарушении