Девушка в парке читает стихи

Город к полудню разогрелся до белого света. Воронеж дышал жарой, и казалось, что солнце льётся отовсюду: с неба, от раскалённого асфальта, из зелёных просветов между кронами. Парк Победы жил своим неторопливым летним днём — редкие прохожие, детский смех, шелест листвы и тонкий гул города на дальнем фоне.

Таня шла по аллее, не спеша, как обычная гуляющая девушка. Чёрное элегантное платье мягко облегало фигуру, подчёркивая тонкую талию и прямую спину. На ней не было ничего лишнего — ни вычурных украшений, ни яркого макияжа. Чистое лицо, гладкая кожа, тёмные волосы, собранные назад, синие глаза, в которых отражался летний свет.

Она ещё была «просто Таня»: наслаждалась теплом, прищуривалась от солнца, прислушивалась к шорохам парка. Но этот покой длился недолго.

— Так, барышня, хватит гулять, — раздался знакомый голос. — Будем тебя сегодня снимать.

Оператор появился внезапно, но без сюрприза — съёмка была запланирована. Он уже окинул аллею приценивающимся взглядом, выбрал фон: зелень деревьев, чистое небо, ровная дорожка, где ничего не отвлекает от главного — от неё.

— Вот здесь станем. Свет хороший, фон чистый, — он кивнул на отрезок аллеи. — Прикрепляй микрофон.

Таня молча кивнула. Она привыкла к его командам: «камера», «мотор», «тише», «ещё дубль». В покорности не было унижения — просто рабочая дисциплина. Он знает своё дело, она — своё.

Петличный микрофон чёрной точкой устроился на груди, сливаясь с цветом платья. Провод аккуратно ушёл под ткань, приёмник спрятался в складках. Техника была в порядке, Таня тоже. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

— Готова? — уточнил оператор, поднимая камеру.
— Да, — тихо ответила она.

Где-то между моментом, когда он включил запись, и первым словом стихотворения, Таня как будто перешагнула границу. Гуляющая девушка исчезла. На её месте появилась та самая «девушка в кадре»: собранная, эффектная, статная.

— Камера… Съёмка… Мотор… Тишина!

Аллея в одно мгновение превратилась в съёмочную площадку. Всё, что было вокруг — люди, ветер, редкий шум машин, — перестало иметь значение. Остались только три линии: её взгляд, его объектив и невидимая ось между ними.

Первый шаг в туфлях дался почти легко. Второй — чуть тяжелее. К третьему Таня ясно вспомнила, почему утром так долго стояла у обувной полки, глядя на эти чёрные шпильки. Они были идеальны для кадра: стройные ноги, красивая линия щиколотки, строгий образ.
И они были пыткой.

Кожа на ступнях натиралась с каждым часом всё сильнее. Летняя жара делала своё дело: ноги вспотели, ремешки впились, стелька стала скользкой. Боль вспыхивала в пятках и пальцах при каждом шаге — резкая, хищная, будто кто-то вколачивал невидимые гвозди. Но камера знала только одно: Таня идёт красиво.

Она держала спину идеально ровно. Плавная, неторопливая походка, лёгкий разворот плеч, заученная траектория движения. На лице — спокойное выражение, едва заметная улыбка. В голосе — ни тени усталости. Стихи о войне звучали чётко, выверенно, с нужными остановками в нужных местах. Там, где текст требовал металла — появлялась твёрдость, там, где боли — теплая, тихая скорбь.

Оператор смотрел в видоискатель и видел безупречную картинку. Летний Воронеж, солнечный парк Победы, стройная девушка в чёрном платье идёт по аллее и читает о страшной войне. Солнечный блик пробегает по её волосам. Ветер чуть шевелит пряди. Микрофон улавливает каждый перелив её голоса. Всё складывается так, будто сама реальность подстроилась под съёмку.

Только одного камера не видела — ступней.

Там, в узком пространстве между стелькой и кожей, происходила своя, маленькая война. Мозоли уже давно перестали быть просто натёртостями — они жгли, пульсировали, отзывались острой болью в каждом шаге. Но Таня решила ещё до первого дубля: жаловаться не будет. Ни словом, ни гримасой.

Она сжимала зубы, но улыбка при этом никуда не исчезала. Просто становилась чуть тоньше, чуть жёстче. Прибавляла ей характер. В паузах между строками она переводила дух — не для того, чтобы отдышаться, а чтобы дать боли осесть. Потом снова поднимала голову и чеканила следующие строки.

— Отлично, — вполголоса бросал оператор после дубля. — Ещё раз, теперь немного медленнее. И чуть больше в камеру, глазами, не в сторону.

Она кивала. Снова стояла в исходной точке. Снова слышала знакомое: «Камера, съёмка, мотор…» Снова шла вперёд по аллее, будто по гладкой, мягкой дорожке. И только её пятки знали, что это не дорожка — это раскалённая шкурой боль, размазанная по каждому сантиметру пути.

С каждым дублем Таня всё точнее соблюдала ритм: шаг — строка, вдох — пауза, поворот головы — интонационный акцент. Где-то сбоку, под сенью деревьев, люди останавливались, поглядывали в сторону съёмки. Кто-то улыбался, кто-то доставал телефон, кто-то просто проходил мимо. Для них это была просто красивая картинка: девушка, лето, камера.

В какой-то момент, во время короткого перерыва, оператор опустил камеру.

— Нормально? — спросил он, кивая на её туфли.

Таня на секунду задержала взгляд на своих ногах, но тут же снова посмотрела на него и почти невесомо пожала плечами.

— Нормально. Потерплю.

Он кивнул: раз сказала «потерплю», значит, можно продолжать. Это был их негласный рабочий договор: пока она не говорит «стоп», он снимает.

Они сделали ещё несколько проходов. Затем — пару статичных планов, где Таня стояла почти неподвижно, читая в камеру, и боль немного отступала, сменяя жжение на тупой, нудный фон. Ветерок дул ей в спину, солнце щекотало шею, аллея казалась бесконечной.

В финальном дубле всё вдруг сошлось: свет лёг идеально, её голос прозвучал особенно ровно и сильно, в глазах появилась та самая тихая решимость, которой он от неё ждал. Когда она дошла до последней строки, чуть подняла голову и посмотрела прямо в объектив, оператор почувствовал: вот он, кадр.

— Есть, — сказал он после паузы. — Можем на этом остановиться.

Таня кивнула, выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что можно дышать свободно. Осторожно сняла микрофон, чувствуя, как отпускают невидимые рамки роли. Затем медленно шагнула в сторону газона, словно проверяя, держат ли ещё ноги.

Трава под каблуками пружинила, но боль от этого не уменьшалась. Просто стала понятнее. Она знала: стоит снять туфли — и станет легче. Но пока не снимала. Как будто всё ещё была частью кадра, продолжением только что сыгранной сцены.

Воронеж продолжал сиять, парк жил своей жизнью. Где-то неподалёку кто-то смеялся, кто-то спорил по телефону, кто-то кормил птиц. И никто, кроме неё и оператора, не знал, сколько боли было вплетено в эти несколько минут идеальной картинки.

Потом это видео увидят десятки, сотни, тысячи людей. Они увидят девушку в чёрном платье, стройную, уверенную, красивую; услышат её голос, произносящий строки о войне. Кто-то напишет: «Какая статная!», «Голос — как хрусталь», «Как держится!»

И почти никто не подумает о том, что за кадром у этой стойкости были свои туфли, своя жара, свои натёртые до крови ступни.

И что, пока она читала о чужой боли страшной войны, свою маленькую боль она несла молча — сжав зубы, выпрямив спину и не позволив ни одному шагу испортить красоту кадра.

Сергей Сырчин   06.12.2025 00:24   Заявить о нарушении

Оператор поднёс к глазам камеру, прикинул ракурс, потом опустил её и жестом подозвал Таню ближе.

— Так, давай сначала микрофон настроим, — сказал он. — Без звука вся эта красота не имеет смысла.

Таня послушно подошла. Чёрное платье, тёмные волосы, открытая шея — идеальная площадка для маленького незаметного устройства, которое должно поймать каждый изгиб её голоса.

Оператор достал из сумки аккуратно смотанный провод с маленькой чёрной «капелькой» на конце.

— Петличка, — пояснил он, хотя ей объяснять было уже не нужно. — Держи.

Он подал ей микрофон, а сам достал приёмник, включил его, проверил индикатор питания. Маленький светодиод вспыхнул зелёным — батарея жива.

— Куда крепим? — спокойно спросила Таня.

— Чуть ниже ключицы, — прикинул он, глядя на вырез платья. — Чтобы не шуршало о ткань и чтобы не уезжало, когда будешь дышать поглубже. Можно сюда, на шов.

Она аккуратно приподняла край платья, нащупала удобное место. Щёлкнул маленький зажим — микрофон уверенно ухватился за плотную чёрную ткань. Провод мягко лег по телу, ушёл вниз, к талии.

— Повернись боком, — попросил он.

Таня повернулась. Оператор достал приёмник, небольшую чёрную коробочку, включил её, проверил частоту, глянул на уровни сигнала. Поднял взгляд:

— Приёмник к поясу прицепим. У тебя ремешок?

— Да, — она нащупала узкий чёрный ремень на талии.

— Отлично. Развернись.

Он аккуратно, почти бережно, пристегнул приёмник сзади, к ремню. Провод от микрофона закрепил маленькими клипсами, чтобы не болтался, не тёрся и не тянул.

— Так, теперь не дёргайся резко, — предупредил он. — И руками сюда не лезь, — он показал на микрофон. — Самое главное — не трогай его и не тереби платье в этом месте.

— Поняла, — кивнула Таня.

Оператор вернулся к камере, включил приёмник на своём рекордере, надел наушники. Коснулся пальцем её микрофона.

— Скажи что-нибудь.

— Раз, два, три… Меня зовут Таня, — спокойно произнесла она, глядя куда-то поверх его плеча. — Я читаю стихи о войне…

В наушниках у него мягко и чётко зазвучал её голос. Ни шумов, ни треска, только лёгкий шорох ветра где-то по листве, да её ровная, звонкая речь.

— Отлично. Чуть громче, как будешь читать, — попросил он.

Таня вдохнула поглубже и повторила уже с той интонацией, которой должна была говорить в кадре:

— Я читаю стихи о войне…

Стрелка уровня звука дёрнулась вверх и остановилась как раз там, где нужно — не в красной зоне, но и не тихо.

— Вот, так и говори, — удовлетворённо кивнул оператор. — Если захочется шептать — помни, что микрофон не волшебник. Он ловит, но не додумывает. Лучше чуть ниже по тону, но не тише.

— Хорошо, — улыбнулась Таня.

Он ещё раз бросил взгляд на её грудь, проверяя, ровно ли висит микрофон, не упрётся ли в ткань, не будет ли цепляться за движение.

— Вздохни глубоко, — попросил он.

Она вдохнула. Плечи чуть поднялись, грудная клетка расширилась. Микрофон остался на месте, провод не натянулся.

— Нормально. Теперь подойди вот сюда, на исходную.

Таня заняла позицию на аллее. Солнце легло ей на плечо, задний план оказался чистым, зелень мягко обрамляла силуэт. Оператор поправил фокус, ещё раз глянул на индикатор звука — ровные зелёные полоски прыгали в такт её дыханию.

— Готова? — спросил он.

— Да.

— Тогда поехали. Камера… Звук есть… Мотор… Тишина.

Мир вокруг будто приглушился. Микрофон уже работал — маленький чёрный «свидетель» её голоса. Он ждал первых слов так же, как оператор ждал удачного дубля.

Таня подняла глаза вперёд, чуть опустила подбородок и начала читать. Звук пошёл по проводу, в приёмник, в рекордер, в камеру — аккуратный, чистый, обтёсанный от случайных шорохов.

В кадре всё это выглядело просто: девушка в чёрном платье, на груди маленькая точка микрофона. Но за этой точкой стояла целая мини-церемония подготовки — настройки, проверка, доверие. Теперь любой её вдох, любое дрожание голоса, любая твёрдость в словах были не просто моментом — становились записью.

Сергей Сырчин   06.12.2025 00:25   Заявить о нарушении

К вечеру кожа на ногах перестала быть просто кожей. Она превратилась в сплошную карту боли — без чётких границ, без «здесь болит, а тут нет». Больно было везде.

Эти туфли утром казались ей логичным выбором: чёрные, аккуратные, на тонком каблуке, идеально под платье. «Красота требует жертв» — привычная фраза, над которой она обычно посмеивалась. Но к середине съёмки эта фраза потеряла лёгкость и стала почти буквальной.

Сначала это был просто дискомфорт: туфли чуть жали, ремешок натирал сбоку. Таня подумала: «Ну, пройдусь пару раз — разносится». Она шла по аллее, произносила строчки, улыбалась, держала спину. Боль терпеливо нарастала, как тихий фон, к которому не сразу прислушиваешься.

Потом появился первый настоящий сигнал — резкий укол под мизинцем. Как будто что-то вспухло и впилось в кожу изнутри. Через несколько минут — второй, уже под большим пальцем. Таня не посмотрела вниз, не поморщилась, не позволила себе ни одного лишнего движения. Она просто продолжала идти, чуть крепче сжимая зубы в паузах между словами.

К моменту, когда оператор попросил «ещё один дубль, чуть медленнее, с акцентом на конец строки», мозоли уже были не предположением, а фактом. Под ремешками жгло. Там, где ступня касалась стельки, словно кто-то положил тонкий слой наждачной бумаги. Каждый шаг расцарапывал этот слой ещё и ещё.

Она чувствовала, как кожа на пятках разогрелась до предела и стала мягкой, слишком нежной — как будто вот-вот лопнет. В одном месте под сводом стопы что-то натянулось до хруста — пузырь, наполненный жидкостью, жил своей жизнью, отзываясь на каждый шаг отдельным пульсом. Когда она делала шаг вперёд, казалось, что этот пузырь расплющивается, раздавливается между костью и подошвой туфли.

Боли было много, и у неё были разные оттенки. Острая, режущая — там, где кожа уже стёрлась до крови. Жгучая — там, где мозоль только нарисовалась, но уже не даёт забыть о себе. Тупая, ноющая — фоном по всей стопе, когда она стояла, не двигаясь, ожидая следующей команды. От каблука ломило икры, стягивало мышцы, тянуло ахиллово сухожилие.

Иногда ей казалось, что под ногами не асфальт и не плитка аллеи, а мелкие острые камешки, спрятанные под невидимой плёнкой. Шаг — укол, шаг — укол. Но в кадре этого не было.

В кадре была девушка, которая идёт ровно и красиво. Кадр не знает, что происходит внутри стопы, не видит, как кожа под тонкой подкладкой туфли вздрагивает от каждого шага. Он регистрирует только линию походки, плавность движения, угол наклона головы.

Таня не позволяла себе хромать. Не замедлялась в середине аллеи, не переносила вес на носок, чтобы сбросить нагрузку с пятки. Не искала глазами скамейку. Единственное, что она позволяла себе — в одну из пауз чуть глубже вдохнуть и на долю секунды прикрыть глаза, словно давая телу микроскопический отдых. Для зрителя это выглядело как игра: «прочувствовала строку, чуть задержала взгляд».

К концу съёмки она двигалась уже почти на автомате. Текст знался наизусть, камера не пугала, интонации выстраивались сами. На первый план вышла только задача «дойти». Просто дойти от начала аллеи до условной точки, когда оператор скажет «снято».

Когда он наконец это сказал, боль будто решила показать ей реальный масштаб. Стоило остановиться — и ноги вспыхнули. Ступни загудели тупой, тяжёлой волной. Там, где каблук перекашивал ступню весь день, теперь словно заговорили все суставы разом.

Она отошла в сторону, за пределы кадра, и только там, в тени дерева, позволила себе осторожно снять одну туфлю. Воздух коснулся голой стопы, но облегчения почти не было. Под большим пальцем — распухший мозоль, натянутый, как прозрачный пузырь. На мизинце — красная полоса, кое-где с содранной кожей. Пятка — сплошное пылающее пятно.

Таня посмотрела на это секунд пять, максимум десять. Потом вздохнула, снова втиснула ногу обратно в туфлю и защёлкнула застёжку. Съёмка могла быть и окончена, но день — нет. Нужно было дойти до выхода из парка, до машины, до дома.

Там будут тёплая вода, пластырь, мазь, мягкие тапочки. Она всё это уже почти физически ощущала в будущем. Но пока у неё были только каблуки, раскалённый асфальт и покачивающийся после работы оператор.

— Сильно? — спросил он на автомате, даже не дожидаясь ответа, уже убирая камеру в сумку.

— Терпимо, — сказала она. И в этом слове было всё: и «болит так, что хочется стонать», и «я всё равно выдержу».

Мозоли и боли останутся частью этого дня, но не станут частью видео. На записи останется только красивая девушка в чёрном платье, в идеальном летнем Воронеже, читающая стихи о войне.

Никто не увидит, как её собственная маленькая война прошла по коже ступней — тихо, упрямо, до крови.

Сергей Сырчин   06.12.2025 00:28   Заявить о нарушении

Таня стоит в парке перед камерой, дожидаясь команды к началу съемки. Оператор выбирает фон, просит ее немного повернуться, сделать шаг туда, шаг обратно. Она послушно следует указаниям, не спорит, лишь кивает в ответ. В руках у него – петличный микрофон. Он аккуратно прикрепляет его к вырезу ее черного платья, проверяет провод, шепчет в рацию звукорежиссеру. Микрофон плотно сидит на ткани, не болтается, не шуршит, звук чистый, без шумов. Таня чуть поправляет платье у плеча, чтобы клипса не тянула, и замирает, ожидая старта.

Оператор отходит к камере, смотрит в монитор, подстраивает резкость и фокус.
— Камера, мотор, тишина, — звучит его голос.

Таня делает первый шаг по аллее. Черное элегантное платье мягко облегает ее фигуру, но туфли на высоких каблуках безжалостны. Ремешки впиваются в кожу, тесные мыски жмут пальцы, каждый шаг отзывается жжением. Ногти на ногах ноют, пятки стерты почти до крови — за время съемок она уже не первый час ходит по одной и той же траектории. Но по лицу этого не видно: она держится прямо, плечи расправлены, подбородок слегка приподнят.

Она говорит в микрофон строчки о войне — четко, выверенно, сдержанно-эмоционально. Голос звучит уверенно и чисто, каждое слово попадает точно в капсюль прикрепленного микрофона. Оператор доволен: в наушниках идеальный звук, ни лишнего шороха, ни посторонних шумов парка.

Таня делает еще круг, еще один дубль. Туфли беспощадно стирают ступни, боль поднимается вверх по ногам, но она продолжает идти. Терпит, как будто это тоже часть роли: героиня, которая должна дойти до конца, несмотря на дискомфорт. Она не морщится, не сбивается на полуслове, только чуть сильнее сжимает губы в паузах между строчками.

Съемка продолжается: микрофон исправно передает каждый оттенок ее голоса, а туфли, наоборот, с каждым шагом усиливают боль. Но Таня идет вперед, сохраняет осанку и темп, словно для нее не существует ни стертых до крови ступней, ни тугой, жгучей тесноты каблуков. Есть только камера, текст стиха и необходимость сделать все до конца — так, как задумано.

Сергей Сырчин   06.12.2025 16:36   Заявить о нарушении

Солнце в Воронеже жарит по‑летнему, свет режет глаза, но в парке уже привыкли: тень от деревьев, запах травы и горячий асфальт. По аллее идёт девушка в чёрном платье — ровный силуэт, строгий фасон. Платье сидит на ней так, будто его сшили по ней одной: узкая талия, точёные бёдра, спина прямая. Волосы — густые, тёмные, тщательно приглажены назад и собраны в хвост, ни одного выбившегося локона.

Только по лицу видно, что идеальность — это работа. Взгляд чуть напряжённый, губы собраны, шаг осторожный.

— Таня! — окликает кто‑то. — Стоп, дальше не иди, тут фон хороший!

К ней быстрым шагом подходит оператор — камера на ремне, на поясе сумка с проводами.

— Довольно гулять, — усмехается он. — Сейчас будем тебя снимать.

— Прямо сейчас? — Таня машинально трогает платье на бёдрах, разглаживая складки.

— Прямо сейчас. Солнце нормальное, люди не лезут в кадр, зелень сочная, — он оглядывается. — Встань вот сюда, к аллее, чтобы деревья сзади были.

Она послушно делает пару шагов, поворачивается боком, потом лицом к камере.

— Так?

— Почти, — оператор пододвигает её на полшага. — Ещё чуть левее… Всё, стой.

Он открывает сумку, вытаскивает маленький чёрный «прищепочный» микрофон.

— Сейчас петличку повесим, — говорит. — Поворачивайся ко мне.

Подходит ближе. Таня напрягается, но не отходит. Волосы приглажены, шея открыта, вырез платья строгий, закрытый.

— Дай вот сюда, на лацкан, — он бережно отгибает край ткани, стараясь не касаться лишнего. — Держи ровно, не дёргайся.

Холодный пластик микрофона касается её кожи через тонкую ткань, клип цепляется за платье. Он проводит пальцами кабель вниз, скрывая его вдоль шва.

— Не колет? Не тянет?

— Нормально, — кивает Таня. — Только не слишком низко, ладно?

— Не переживай, — усмехается. — Я в кадр декольте не снимаю, у нас канал культурный.

Она фыркает, но молча. Оператор опускается на корточки, проверяет передатчик, крепит блок на поясе.

— Руки куда деть? — спрашивает Таня, глядя на него сверху.

— Свободно. Можешь держать телефон, можешь просто вниз. Главное — не трогай провод, не трогай микрофон.

— Поняла.

Оператор отходит к камере, настраивает фокус.

— Волосы зачеши ещё раз, — бросает он. — Чтоб лицо было видно.

Она проводит ладонью по голове, приглаживает и без того прилизанные волосы.

— Прям как по линейке, — шутит он. — Красота должна быть чёткой.

— Красота уже хочет домой, — бормочет Таня, чуть сжав губы.

Он поднимает камеру, смотрит в экран.

— Так, картинка — огонь. Фигура — чума, платье чёрное — контраст супер.

— Ты камеру настраивай, а не фигуру комментируй, — она смотрит строго, но без злости.

— Да я по делу, — парирует он. — Люди смотреть будут ещё и на тебя, а не только на текст о войне.

Он отступает ещё на шаг.

— Готова?

— Ноги — не очень, — морщится Таня. — Но давай.

Она незаметно переводит вес с пятки на носок. Туфли — узкие, чёрные, на стройной шпильке, идеально подходящие к платью. И абсолютно не подходящие к долгим проходам по парку. Внутри — уже горит. На подушечках стоп — сырая боль, под ногтями — пульс.

— Покажешь? — тихо спрашивает оператор.

— Что?

— Ноги.

— С ума сошёл? — она фыркает. — Это интимная трагедия.

— Я не про это, — он кашляет. — Я про мозоли.

Она вздыхает и всё же чуть приподнимает край платья. На пятке — красное пятно, сбитая кожа, на мизинце — вспухший белёсый пузырь.

— Обалдеть, — уважительно говорит он. — Ты так ходить можешь вообще?

— Не могу. Но надо, — сухо отвечает Таня, опуская платье. — Съёмка же.

— Может, кроссовки из машины принести?

— Нет, — мотает головой. — В кадре будет видно. Всё, давай уже, пока я не передумала быть «лицом канала».

Он поднимает руку.

— Так. Камера… мотор… тишина на площадке!

Парк откликается тихим шорохом листвы, где‑то вдали орёт ребёнок, но это уже фон. Для них — своя «площадка».

— Давай проход. И по ходу — текст, как репетиции. Готова? Раз… два… три… Пошла.

Таня делает шаг. Пятка — болью в мозоль, вся стопа — прожектором огненной точки. Но она выпрямляет спину, поднимает подбородок. Стан — идеально прямой, плечи развернуты. Она знает, как это выглядит в кадре: уверенно, гордо, «женщина-сталь».

— «В сорок первом, ранним утром, тихо спящий наш народ…» — начинает она. Голос — ровный, тёплый, слегонца бархатный.

Оператор кивает сам себе: звук чистый, микрофон не шуршит, ветер не лезет.

— Чуть медленнее шаг, — говорит он вполголоса. — Не спеши, у нас не репортаж с места боя.

Она замедляет. Боль в туфлях растягивается по времени, становится густой, вязкой. Каждый шаг — как нажим на занозу.

— Дальше, — подсказывает.

Она не прерывается:

— «Шёл солдат по тихой улице, в дом родной спешил к жене…»

Уголок губ чуть дрогнул — от текста или от боли, непонятно. В синеве её глаз — отражение зелени, света и лёгкой усталости.

— Стоп, — говорит оператор через несколько фраз. — Хорошо. Перепишем крупный план.

— Можно хотя бы минуту постоять на месте и не изображать походку царевны? — сквозь зубы спрашивает Таня.

— Стань просто ровно.

Она переставляет ноги, стараясь найти такое положение, где не режет сразу всё. Безуспешно.

— У тебя кровь, — замечает он, глядя вниз.

— Где?

— На пятке.

— И что? — пожимает она плечом. — Мы же не ноги снимаем.

Он смотрит на неё внимательно.

— Ты точно хочешь дальше?

— Я точно не хочу потом смотреть на видео себя, хромающую, — отрезает Таня. — Давай крупняк и по домам, пока я не выкинула эти туфли в фонтан.

Он усмехается, подвигает камеру ближе.

— Так. Лицо. Чуть влево повернись… Нет, так тень. Назад, к дереву. Опусти подбородок… Ещё чуть‑чуть. Отлично.

Он снова поднимает руку.

— Камера. Мотор. Тишина.

Таня на секунду закрывает глаза, делает вдох, потом открывает — уже другим взглядом. Внутри — усталость, боль, жар от солнца, липкий пот под лопатками, но наружу выходит другое: собранность, достоинство.

— Читай, — мягко.

Она начинает снова. Голос звучит в петличный микрофон, каждая строка — чётко, «с металлом»:

— «И в глазам земным и влажным отражался первый бой…»

Оператор чуть подаётся вперёд. В этот момент его меньше всего интересуют туфли, кровь на пятке и идеально прилизанные волосы. В кадре — то, что он хотел поймать: красивая фигура в чёрном платье, уверенное лицо, глаза, где и солнце, и тень, и память о войне, о которой она читает.

Она дочитывает, делает небольшую паузу, смотрит прямо в объектив.

— Всё? — спрашивает тихо.

— Почти, — отвечает он. — Последняя фраза. Пауза… и скажешь: «Помнить — значит жить». Как мы репетировали.

— Слышала, — кивает. На секунду зажмуривается от очередного укола под ступнёй, но снова собирает лицо.

Смотрит в камеру, чуть приподнимает подбородок.

— Помнить — значит жить, — произносит она, без пафоса, просто и твёрдо.

— Стоп. Есть, — оператор наконец опускает камеру. — Всё, герой труда, свободна.

Таня выдыхает, чуть сгибается, перенося вес с одной ноги на другую.

— Микрофон сними, пожалуйста. Пока я тебя этим шнуром не удавила, — устало шутит она.

Он подходит, бережно отстёгивает петличку, освобождает платье от проводов.

— Слушай, ты молодец, — говорит уже совсем человеческим тоном. — Я видел, как тебе больно идти было.

— Ничего, — пожимает она плечом. — Мозоли заживут. Видео останется.

И, прихрамывая совсем чуть‑чуть — так, что это заметит только тот, кто знает, как сильно жали туфли, — Таня уходит по аллее. Спина ровная, хвост приглажен, чёрное платье обнимает фигуру.

Лето бушует красками вокруг, а она несёт свой «стройный стан» так, будто не было ни крови, ни боли — только стихи, камера и её доля красоты, которую она обязана выдержать до конца.

Сергей Сырчин   06.12.2025 23:08   Заявить о нарушении

Короткая пьеса (та же сцена в репликах)
Персонажи:
ТАНЯ — девушка в чёрном платье, красиво, но ей больно в туфлях.
ОПЕРАТОР — с камерой, деловой, чуть ироничный.

Парк Победы, лето, день. Таня идёт по аллее.

ОПЕРАТОР (подходит, с камерой)
Таня! Довольно гулять. Буду тебя сегодня снимать.

ТАНЯ (останавливается, выпрямляясь)
Опять? Я только начала отдыхать.

ОПЕРАТОР
Отдохнёшь в монтаже. Встань вон туда, к аллее. Там фон хороший — деревья, не урны.

ТАНЯ (идёт указанным направлением, осторожно переступая)
Так?

ОПЕРАТОР (оценивает)
Вот, идеально. Чёрное платье, зелень, солнце — картинка. Сейчас петличку повесим.

Ремарка. Оператор достаёт микрофон, подходит ближе.

ОПЕРАТОР
Поворачивайся. Я аккуратно.

ТАНЯ (чуть приподнимает подбородок, расправляет плечи)
Давай уже, пока я не убежала босиком.

Ремарка. Он отгибает край платья, цепляет прищепку.

ОПЕРАТОР
Не холодно?

ТАНЯ
После того, что творится в туфлях, это вообще не считается.

ОПЕРАТОР (улыбается краем рта, протягивая провод вниз)
Так, провод спрятали… приёмник к поясу… Готово. Волосы пригладь ещё раз.

ТАНЯ (автоматически проводит ладонью по хвосту)
Они и так намертво приглажены.

ОПЕРАТОР
Тем более. Видишь, мы с тобой команда: ты себя — в порядок, я — картинку.

Ремарка. Оператор отходит к камере, поднимает её.

ОПЕРАТОР
Так, проверка звука… Отлично. Готова?

ТАНЯ (вздыхает)
Ноги — нет. Но кто их спрашивает. Давай.

ОПЕРАТОР
Камера… мотор… Тишина!

Ремарка. Таня делает шаг вперёд.

ТАНЯ (читает, ровно)
«В сорок первом, ранним утром,
тихо спящий наш народ…»

Ремарка. Она идёт медленно, лицо спокойное, но шаги даются тяжело.

ОПЕРАТОР (тихо, из‑за камеры)
Чуть медленнее, не спеши. У нас не марш.

ТАНЯ (не прерывая текста, замедляет шаг)
…шли солдаты, шли мальчишки…

Ремарка. Она заканчивает фрагмент, останавливается.

ОПЕРАТОР
Стоп. Неплохо. Сейчас — крупный план. Стой на месте.

ТАНЯ (шепчет, кривясь от боли)
Вот стоять — хуже всего.

ОПЕРАТОР
Справишься. Лицо чуть правее… ещё… Всё. Смотри в камеру, но не как на врага.

ТАНЯ (едва улыбается глазами)
А как, по‑твоему, надо смотреть на объектив?

ОПЕРАТОР
Как на человека, которому ты объясняешь, что помнить войну важно. Не как на приговор. Готова?

ТАНЯ
У меня уже мозоль как приговор. Но давай.

ОПЕРАТОР
Камера. Мотор. Поехали.

ТАНЯ (собирается, смотрит прямо в камеру, читает)
«Шёл солдат по тихой улице,
возвращался он с войны…»

Ремарка. Голос ровный, уверенный. Ноги дрожат, но по лицу этого не видно.

ОПЕРАТОР (тихо)
Хорошо… ещё чуть… И финал.

ТАНЯ (короткая пауза, потом)
Помнить — значит жить.

ОПЕРАТОР (опускает камеру)
Стоп. Есть. Молодец.

Ремарка. Таня тут же приседает на скамейку, осторожно снимает одну туфлю.

ОПЕРАТОР (заглядывая)
Ого. Это всё от сегодняшнего?

ТАНЯ
Это всё от «чёрное платье, туфельки под тон». И от твоего «пройдемся туда‑сюда ещё пару дублей».

ОПЕРАТОР (садится рядом, начинает отсоединять микрофон)
Слушай, в кадре вообще не видно, что тебе больно. Ты там как королева.

ТАНЯ (устало улыбается)
В этом и трюк. Молча терпеть и улыбаться. Мы же про искусство, не про кроссовки.

ОПЕРАТОР
Про войну ещё, напомню.

ТАНЯ
Вот. У меня — своя маленькая. На пятках.

Ремарка. Он снимает петличку, аккуратно освобождая платье.

ОПЕРАТОР
Ладно, героиня, на сегодня всё. Иди спасай свои ноги.

ТАНЯ (встаёт, слегка прихрамывая, но выпрямляясь)
Сперва спасу кадр. Потом — ноги. Покажешь, как получилось.

ОПЕРАТОР
Покажу. Там одна девушка в чёрном платье, красивая, гордая, улыбается. Про кровь на ногах — знаем только мы.

ТАНЯ (кивает)
И пусть так и останется.

Ремарка. Она поправляет платье, хвост, накидывает на плечи сумку и уходит по аллее. С виду — спокойно, ровной походкой. Только знающий глаз заметит: каждый шаг даётся ей ценой маленькой, упрямой боли, которую она решила никому не показывать.

Сергей Сырчин   06.12.2025 23:14   Заявить о нарушении