Николай Рубцов и Константин Васильев продолжение

  Рубцов говорит о графических портретах Достоевского и Лермонтова. Мы знаем, конечно, сегодня значительно больше творчество К. Васильева, знаем и о его знаменитом графическом цикле композиторов, скажем. Но опять же не случайно графика останавливает внимание поэта.
  Рубцовская поэзия демонстрирует нам предрасположенность к чистым тонам: белый, тёмный, светлый, чёрный, жёлтый, зелёный, синий, золотой, серый… Тёмное и чёрное, с одной стороны, белое и светлое, с другой – значительно преобладают. И уж совершенно никакой экзотики, никакого заигрывания с цветом. То есть, поэзия Николая Рубцова близка графике. Потому так хороши графические работы (и удачны!), иллюстрирующие творчество поэта. И остаются на периферии нашей памяти цветовые картины художников (не могу ни одну припомнить!), а графические резки Сергеева, Калиты, Бурмагиных – вот они! Перед глазами. Живут с тобой и никуда не уходят уже.
  «Лошадь белая в поле тёмном…», «Много серой воды, много серого неба…» – вот определяющая живопись поэта. Она властно требует графики. И странно, как моя душа не принимает коммерческих выпусков стихотворений Рубцова в «блестящей упаковке». Но до сих пор волнуют чёрно-белые иллюстрации сборничков «Звезда полей», «Избранная лирика», «Душа хранит», «Подорожники»…
Мы же с вами столкуемся и, думаю, поймём друг друга»… Если бы случилось, произошло общение, знакомство, такая уверенность окрепла бы. Диапазон касаний, пересечений сегодня нам видится полнее, глубже.
  Очаровавшая поэта «сказочная глушь» картины «Гуси-лебеди»… Оба шли к глубокому постижению истории Руси – истории языческой, былинной, легендарной и истории христианской. Рубцов написал легенду «Разбойник Ляля» (лесная сказка), а с Василием Беловым делился своим желанием писать об Александре Невском… Всё шло к усиливающемуся напряжению исторического в творчестве поэта. Выраженного, впрочем, очень самобытно. Не в лоб. Внутренний свет исторического, его дыхание… опосредованное, что ли, скорее в интуитивном постижении, в глубинно дрожании его через угасающие приметы, через «тайну древнейших строений и плит». Тут Блок является с циклом «Поле Куликово», где конкретное тоже волшебно распылено, светится миражами, угаданной музыкой времени, душой его. Лёжа на крупной, мягкой, белой соломе на Непрядве, читая одно за другим пять стихотворений цикла под теми же звёздами, что светили русским воинам, Мамаю, Донскому, я испытал тогда, в конце восьмидесятых, колоссальное и сладкое давление Духа истории, его сердцевины (не плоти битвы!). «Минувшее…объемлет живо» и Рубцова в «Видении на холме». Батый, чёрные кресты… Но всё в итоге тонет в общем историческом гуле, в немыслимом по протяжённости векторе «страданий и битв» и покоя. Кажется, за минуту тебе явлена сама истина истории Руси, её духосоставляющая сердцевина… Дважды тебя захлёстывает нашествие и дважды оно ниспадает врачующим покоем. Потрясающий душу исторический свиток.
(продолжение следует)