абсурд быта

из папок,
поверх всех амфибий,
доставали всякие гробы.
туда их и клали ,
там они полосовали мое время.
я визжал ,
радостный,
утоленный на грани внимания.
в руки сыпались диаманты,
злые диаманты,
диаманты порока.
за словесами я обращался к книгам,
занавешивал свое однообразие.
вместе с книгами я сплетал орнамент
с помощью рук и музыки,
с помощью музыки и стихов.
музыка, безобразная, клянчила у пройдох
деньги на выпивку,
я же казнил ее за это,
обвинял и обнимал и рукоплескал
в безумной фантазии.
лица горели от стыда,
и сквозь занавес были слышны вопли
артистов.
их там должно быть
терзали
в преисполненной тоске.
тоска влекла в дом.
в доме съедала с костями,
перемалывала все величие.
им казалось ,что я голоден,
как настоящий артист.
но я был сыт,
и говорил из преизбытка своего,
из мановений задыхающегося сердца.
руки были тонки в этой катавасии.
ребра соединялись в беге,
скромными ртами неслась истина,
опровергнутая дыбами зла.
зло было велико,
великолепно светилось
божественными огнями.
но мы его изуродовали назло
всем доброхотным небожителям,
назло отстающей в спешке осени,
ползущей в немых бедрах каракатицы.
я искал узел,
просил остаться в отчаянии,
она же, сребролюбивая,
горда была в своих мановениях.
золото падало россыпями.
сквозь гильзы я искал тот единственный родник,
прикасался  к нему обезбоженными пальцами.
воцерковление потерпело крах.
из жалости меня накормили,
укутали в гнилые коврижки.
от стыда я горел,
блистал своими вселенскими очами.
очи горели как звезды,
поглощая все мыслимое пространство.
они пытались заткнуть их,
не дать им ни дышать,
ни спать.
это было безвозмездно.
разгребая угли затухающего костра,
я подумал ,
что это искалеченное зарево
вот-вот поглотит меня.
но судороги истончались
и предельно долго растворялись
в одиночестве мрака.
я худел.
добро лилось мне в глаза,
я его приглашал на свидание.
целовал своими неуемными губами.
добро было чужим,
оно не призналось мне в любви.
с этого началась другая история,
история воскресения вопреки
абсурду,
абсурду быта.