молчание

вползает снова в комнату беззвучно, словно мышь,
хмельная тьма; в мой мозг нещадно образы вонзает,
я вижу в них тебя, но ты отчаянно молчишь.
(молчание порой страшнее грубых наказаний).

к несчастью, тишина сгущаться стала толщей вод,
сквозь них нам не увидеть свет потушенного солнца
и не услышать собранный из мыслей разговор:
он оглушённых перепонок больше не коснётся,

ведь мы застряли в карцерно-пленительных телах,
укутанных бумажным слоем тёплой, нежной кожи,
а в наши альвеолы литрами вода втекла —
мы чувствуем, что звуки издавать теперь не можем.

я наблюдаю, как ты начинаешь исчезать,
безмолвно превращаясь в дымку цвета дней сгоревших,
и, устремив свой взгляд невидимой стрелой в глаза
твои, невольно оставляю там большие бреши,

что разрастаются неумолимой пустотой,
которую и вспять не обратить и не замедлить,
но между нами пробегающий любовный ток,
силён по-прежнему, ведь был всегда до сердца въедлив.

секунды тянутся неспешно, будто чёртов год.
ты растворяешься в пространстве медленно и тихо,
а я пытаюсь выплыть — тщетно, ведь бетонность вод
сковала полностью.

вдруг слышу: что-то стало тикать...

ход стрелок разрезает плен прижатых плотно век,
я пробираюсь через сон с трудом, как под завалом.
сердечный стук бодрит, в окно лучами бьёт рассвет. 
и сорок дней прошло с поры, когда тебя не стало.