Часть 1

               
               
        А слабо выйти открыто на схватку с этой плутовкой жизнью? Ведь вечное наше: "Кабы чего не вышло!» заканчивается вечным: "Авось не подведёт!"
А ведь подводит, плутовка, подводит всегда, и лучше уж выйти к ней с открытым забралом, и принять вызов, чем погибнуть в вечной борьбе с самим собой... Эх!где б только  это пресловутое забрало отыскать?
       "Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых!" Далее по тексту. Но увы и ах, я не молодой, и не повеса, а мчусь не на почтовых, а в переполненном вагоне метро, где ежесекундно кто-то наступает на ноги, висит над головой, занимает твоё место, или кладёт тебе книгу на плечо, чтобы удобнее было читать. Словом - московское метро. Раннее утро. Ладно, едем! А ехать далеко... И вот еду я и думаю, и рассматриваю людей. И думаю о нашей с вами жизни.
        Если кому-нибудь прямёхонько "въехать" глазами в глаза, и пусть даже с добрыми намерениями, получишь в ответ взгляд-удар:«Не смей смотреть на меня!» И всё. Реже встретишь безразличие и понимание, еще реже спокойствие, и практически никогда — улыбку. Да что там! Никогда не встретишь.
        В переполненном метро, особенно в часы «пик», все наши граждане похожи на бульдожек (простите, господа, за сравнение!) Но правда похожи: уголки губ опущены вниз, взгляд затравленный и говорит одно: «Не подходи, укушу». Ведь так? Так... Да и сам я такой, хотя пытаюсь быть радушным, а может только мне это кажется? Ладно, сейчас не об этом.
        Так вот, если вы всё-таки встречаете улыбку во весь рот и глаза открытые настежь, сразу скажу - это не наш. Иностранец. Он! Вычищен, надушен, подтянут и с улыбкой. Ну что ты с ним сделаешь? Улыбается и всё тут. И всё-то у него срослось, и всё то у него получилось, а у нас всё грусть да тоска...
        Нет, граждане, ну нельзя же так! Ну давайте уже и мы улыбаться. Вот я, например, уже начал. Вспомнил, что сегодня зряплата. Деньги, то есть, нам будут давать. То есть заработанную кровно зряплату... Почему зряплату? да потому что разве это деньги 10 тысяч рублей? Обхохочешься. Не то, чтобы улыбнёшься, а обхохочешься на весь уважаемый вагон. Что можно купить на эти деньзнаки в наши смутные девяностые, военно-бандитские? К примеру, конечно: десять кило говядины, четыре кило колбасы, тройку литров молока, немного творога, ну и можно ещё заплатить за маленькую квартирку, в коей я живу с супругой и двумя малолетними ребятишками.
        Как на эти деньги одеваться, обуваться и прочее — никого не волнует в нашем немаленьком Государстве. Жена моя тоже актриса. Да! Забыл представиться: я актёр. Маленький актёр одного из маленьких театров, на окраине большого города. Так вот: моя жена тоже была актрисой, но из театра ушла. Дети учатся в начальной школе, за которую надо платить. И супруга моя «распространяет» теперь косметику, «парфюм» польского разлива. Так мы потихоньку выживаем. Сначала, когда удивительно быстро закончилась перестройка, и началось строительство капитализма, все, кому не лень, бросились в «челноки». Тут хочу сказать отдельное слово о Стамбуле. Позвольте, граждане! Накипело! Так вот Стамбул - то бишь Константинополь!
        Ах, Константинополь, Константинополь...Сколько раз ты принимал русских беженцев, нуждающихся в твоей помощи!? Через тебя прошли тысячи эмигрантов, бежавших от Великой Революции. Можно утверждать без преувеличения, что никогда больше во время эмиграции, даже в гостеприимных славянских странах, русские не чувствовали себя «так у себя», как в двадцатые годы прошлого столетия в Константинополе.
        А сердцем этого города были церкви, построенные в XIX веке для русских паломников, направлявшихся к Святой земле и на Афон. В двадцатые годы прошлого столетия для измученных и голодных, потерявших родных и Родину русских изгнанников, эти храмы стали настоящей отдушиной, помощью, Спасением во всех смыслах этого великого слова. Мощный город!
        И вот в девяностые годы прошлого столетия Турция опять раскрыла свои жаркие объятия для русских. Первые советские челноки ринулись в Стамбул, и приезжая с баулами одежды, рассказывали о красотах Константинополя, о сытой жизни древнего города, и это послужило причиной очередных эмиграций в Турцию.
        В жаркие объятия Стамбула попали и первые советские путаны от многочисленных и пошлых «Конкурсов Красоты». да так там и остались...
        Поистине: "Стамбул - город контрастов!" В этом терпеливом и гостеприимном граде есть загадка! И почему-то русские люди связаны с ним навечно. Вот и моя Зинуля в девяностые годы, уйдя из театра, попытала там счастье, покупая  шарфы, джинсы и кожаные куртки для  русского обывателя. Много было там всего-всякого, но один случай растопил лёд её настороженного сердца. И в этот город влюбилась она навсегда.
        Обычно челноки ходили группками, но в тот день она решила пойти одна. Вокруг повозки с лошадьми, машины, автобусы,  незнакомые люди, а на плечах
 баул с куртками, в руках по сумке. Ведь как русская баба иначе может ходить по магазинам? Бери пока есть - вот  с каким лозунгом выросло советское поколение женщин! Итак, она стояла среди всего этого хаоса и плакала, не зная  куда шагать. Эта была её первая поездка, и Зина не понимала ни одного слова по турецки. И вдруг... сзади, где-то вверху, услышала насмешливый голос, на великолепном русском языке:
        «Ну что ты ревешь? Заблудилась?» Зина обернулась. Двухметровый африканец улыбался ей, открыв жемчужные зубы. И тихо стал снимать баулы с её плеч. Зина начала кричать, но крик от испуга, получился очень тихий. « Да не бойся ты!- сказал мужчина,- я не вор. Помочь тебе хочу.»
        Как выяснилось - он учился в Москве, снимал квартиру в Беляево, а после окончания универа, судьба забросила в Турцию. И теперь он работает в Стамбуле переводчиком с турецкого на русский.
       « Вас, русских, видно издалека,- сказал он тогда Зине,- вы  непохожи на других. Либо испуганные, либо  буйные!" И он довел Зинулю прямо до отеля. Вот такие были дела... Зина в театр не вернулась. Привыкла к суете торговли, и ей понравилось. Как она говорит: «У меня теперь одна роль — до конца жизни: приказчик торговли."  Для неё главное — свободное время, семья требует самоотречения. Детей, коли родила — воспитывай и образовывай. Молодец она у меня. Памятник ей, при жизни надо. Золотой!
         Да, впрочем, не только ей, а всем русским женщинам, которые в любые времена тянули на себе тяжесть русской жизни при любом царе, генсеке, или президенте. Работали, как волы: готовили, стирали, шили, консервировали, выстаивали очереди за мукой, сапогами, за детскими вещами, и при этом успевали забежать в парикмахерскую и выкроить себе на платье, детям на сладенькое, а мужу на пиво.
         Нет, граждане, дорогие мои соотечественники! Ничего у нас не изменилось с некрасовских времен. По-прежнему, наша женщина «и коня остановит, и в горящую избу войдет!»
        Я, опять же, говорю о простых русских женщинах, а не о тех, которые и понятия не имеют, что вставать надо в шесть утра, готовить завтрак, заниматься уборкой, и бежать на работу. Но та категория женщин очень мала, и что о ней говорить? О них можно узнать из «Светской хроники». Да и то, если вам интересно. Мне, например неинтересно.
         В данный момент мне интересен гражданин, который мило прикорнул на моем плече: «Эй, товарищчь! - говорю ему ласково, - проснитесь, следующая станция конечная». Просыпается, и даже спасибо не говорит. Вагон затормозил, и вся толпа подалась вперед. Приехали. «Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны!" Освободили, и... понесли. Толпа выплывает из душных вагонов на платформу метро.
         Уф! На одной ножке прыгаю к эскалатору, вторая зажата сзади бегущими. Скок-поскок и я на движущейся лестнице, которая еле-еле ползет сегодня, а иногда, напротив, несется как оголтелая! Всё зависит от Времени, с этим товарищем шутки плохи. Оно само по себе. Время. У него, у Времени, много всяких фишек в запасе. Хочет-растягивается, хочет сжимается. Недаром оно среднего рода...         
         Так. Еще рывок, и я глотаю полными легкими свежесть зимнего утра...
         А вот и театрик, где я служу уже двадцать лет. Сегодня пришёл раньше, чтобы приручить сцену. Это моя тайна. Никому не говорю. Когда я стою один, без партнёра, сцена помогает мне, как товарищ. Она чувствует меня и отзывается соучастием! А мне так нужна помощь. Никак не даётся  монолог Ангела в новом спектакле. Итак начнём: " До своего рождения я был ангелом.Рядовым ангелом, поющим хвалу Господу. Кроме этого я ничего не знал и не умел. Но однажды... мне приснилась земная Любовь!"
         Так! Стоп! Ну какая Любовь может присниться сорокалетнему мужику, многодетному отцу и заботливому мужу? Да ну, в самом деле, сегодня скажу режиссёру, что не буду, отказываюсь от этой роли. Вдруг заскрипели половицы...Сцена что-то заволновалась. Хорошо, хорошо, ещё раз:
       " До своего рождения я был ангелом...И мне приснилась Любовь!" Точно. Может быть не надо  вплотную по тексту? Итак: Я был Ангелом, но мне приснилась земная Любовь...А ведь это действительно трагедия. Ведь Ангелы не должны любить земных женщин! Они  должны охранять! Так. Как там дальше?
       " И покоя больше не было. Ангелы знают только одно чувство — чувство радости. Я же узнал и другое — беспокойство. Любовь: прекрасная, благоуханная, дивная любовь не давала мне сна и покоя. И мне захотелось её узнать.
Для этого я обратился к старшему Ангельскому чину. И мне разрешили!
Разрешили спуститься на одну человеческую жизнь."

         Ох, как там всё серьёзно...Нет. Надо пробовать. Надо бороться за этого Ангела!
 

2003 год.
                Часть вторая.



               
                Сцена  действительно помогала мне. Как это объяснить? Не знаю. Я уже представил этого Ангела, заболевшего земной Любовью, его страдание от расставания с небесными братьями своими. И в конце концов... его ошибку.
Не имел он права спускаться на грешную Землю. Он же Ангел!  Его природа быть в  благодати, быть светом, славить Господа!  А тут такое…Не обошлось, видимо, без теней… Когда эти  перепончатые успевают проникать везде? Да нет! Темнота не может пройти  в сны Ангелов…Я  неистово ходил по сцене и повторял,  уже совершенно потрясённый происшедшим с моим героем,  текст: "До своего рождения я был ангелом, но вдруг мне приснилась земная Любовь!" И слёзы сострадания к этому небесному существу  мучили мою душу…
                В это время раздались бурные аплодисменты. Я очнулся, и прикрыв лицо ладонью, посмотрел в зал. Там сидели мои  товарищи, и громко били в ладоши.
                - Посиживают себе, и помалкивают! – строго, но с улыбкой сказал я.
                - Да вот, наслаждаемся творчеством,- рассмеялся Пашка, мой друг со студенческих лет, - а ты  так разошёлся, что  даже про прикид забыл… в одном костюмчике  репетируешь? Не холодно?
                - Дайте свет, - попросил я монтёра, и спустился в зал.  Каково же было моё удивление, когда я увидел своих собратьев. Все они сидели в  верхней одежде, шапочках и шарфиках.  Холод стоял жуткий. Как я этого не заметил?  Актёры, конечно ко всему привыкши, как говаривали в старину, но доколе же? На мой взгляд, в администрациях наших городов сидят нездоровые  люди.
А иначе говоря, какую же логику можно подвести под распоряжения властей о том, чтобы в лютые морозы отключали отопление,  а когда плюсовая температура  оставляли это отопление?!  Всегда было интересно узнать, каким таким местом думает начальство?
                Хотя, если почитать Салтыкова-Щедрина, Чехова  и Гоголя в администрациях наших  уездных городов -  уже лет двести сидят одни и те же люди. Они бессмертны. Увы. Помощник режиссера, "девочка" лет шестидесяти, застрявшая в театре с рождения, как она говорит сама, объявила:
                - Главный режиссер задерживается, и приказал репетировать в одежде!
                По залу посыпались насмешки моих собратьев:
                - Да мы собственно всегда в одежде.
                - Новое дело — репетировать на морозе!
                - Интересно, а главный режиссер в одежде?
                - Послушайте, господа, ну как в военное время! Холод и мрак.
                - Да у нас всегда военное время! Удивил…
                - Девяностые годы двадцатого столетия! А мы как в тундре.
                - Это точно!
                - Да Элке надо сказать, пусть со своим миллионщиком поговорит и тот наконец-то,  поставит в театре  кондишен для горячего воздуха.
                - Нормалёк, пусть поговорит! Она на него  сильное действие оказывает!  А то спонсор называется... на здоровье актеров экономит.
                - Ой, ой удивил! Кому и когда было дело до простых актеров, да пусть хоть совсем окочурятся!
                Вот так  наперебой  актёрская братия возмущалась  земной неправде бытия… А мне вдруг стало тепло. И, не оглядываясь я уже понял: пришла она, королева.  Огоньки забегали по залу.
                - Салют всем! – бархатный, чуть низкий  голос вошедшей  заполнил весь зрительный зал,- Салют Боб!
                Боб это я, Борис то есть, и  приветствие для меня было отдельным  всегда. Коллектив оценивал  это обращение  однозначно: у нас роман. Да что вы! Она же  Королева!  Королева огня. А кто я? Сорокалетний, средний актёр.   Однако я был с ней  суров и спокоен.  Безразлично повернувшись  к ней, бросаю:
                - Салют Элка!  Правда, поговори  со своим  Цукало? Замёрзли все как жирафы в Сибири.
                Элка начинает веселиться:
                - Борис Васильевич, это они вам сами сказали?
                - Кто? — спрашиваю и теряюсь, как мальчишка.
                - Жирафы, кто же еще? Обязательно передам спонсору ваши пожелания. И завтра же на сцене и в зале будет подано тепло. Господа актеры не должны мерзнуть!
Чуть позже, опять ко мне обращаясь  негромко говорит:
                - Борис Васильевич, не хотите покурить?
Я насмешливо отвечаю:
                - С вами, Элла, даже огонь не страшен.
                - Огонь от сигареты, или пожар? —  продолжает игру Элка.
                - Иногда огонь от сигареты становится причиной пожара, — почему-то очень серьезно говорит мой друг Пашка.
                - Ну пошли, пока директор не пришёл. Кто с нами, - говорю растерянно, заранее зная, что никто не пойдёт. Ну почему они думают, что у нас  роман?   
                Под завистливые взгляды сотоварищей,  мы идём  на "мкад", в переводе с актёрского – место курения для.  Там, под сенью старых декораций  из картона,  мы курим и первое, настоящее приветствие как всегда, пугает меня воспоминаниями, которых я не знаю. Пока не знаю…Элка мне говорит:
                - Салют, Равик!
А я отвечаю:
                - Салют Жоан!
Именами героев моего любимого Ремарка мы называем друг друга  практически с первой встречи...Ведь именно в этой  обшарпанной курилке всё и началось. Вернее - всё началось с появления Элеоноры в нашем театре.
                В белой,  изысканной  шубке,  в беленьких сапожках, она была похожа на эльфа...И когда Саныч, наш главный режиссёр, высокопарно пел ей комплименты, надеясь в будущем заручится её связями  с администрацией, куда  по его словам, она была вхожа, девушка грубо перебила его с сказала:
                - Спасибо. Я и сама  могу о себе рассказать.
                - Да чего там рассказывать! – заколыхались братья актёры,- а то мы вас  в рекламе не видим каждый день, не понятно только зачем такая райская птица залетела в наш  театрик.
                Элеонора просто улыбнулась. И всё. А что было потом, я не понял. Каким-то образом, её добрая улыбка смыла с неё маску надменности и грубости и открылась душа. Нежная, ранимая. Зал и сцена осветились сотнями огней, они засверкали, запрыгали по креслам, и по стенам  эти огоньки, как маленькие горящие свечки… И согрели мою душу. Один огонек попал в сердце и растопил его. Точно по сказке Андерсена, но наоборот. Там королева была снежная, и Каю в сердце попал лед. А мне пламень. Пламень любви. И я назвал ее королевой огня.    
                Началась репетиция. Элеонору вводили в спектакль на ходу. Тема пьесы была  заезженной, сляпанной под копирку, но народ почему-то ходил на  подобные спектакли… Сюжет известный – богатенький дядя, влюбляется в молодую красотку, а у него жена, как водится, и тому подобное. Да откройте любую бульварную книжонку, или сериал посмотрите! Тема та же, но мне это и не важно было. Главное - красотку играла Элка. А я  «богатенького дядю».

                Часть третья.      

Морозное утро.
Я шагаю наотмашь веселый.
Сейчас я увижу королеву.
Ах, как прекрасна, бывает иногда наша затасканная жизнь.
Иду и напеваю «Зимушка, зима, зимушка зима, девица красавица». Как же я люблю зиму! И не передать! «Зима» — слово, непохожее на остальные слова определяющие времена года. Лето, осень, весна — как-то все тускло, нет звени! А вот в «зиме» буква «з» в сочетание с «м» дает ощущение мороза и движения! «Мороз» — опять буква «з». Деревья в белой изморози тихонько звенят на морозе, как хрустальные бокалы на ветру.
Ах, как отдыхает душа в мороз! Когда выйдешь утречком на крыльцо деревенского домика, а снега за ночь насыпало до самой последней ступеньки, и смотришь по сторонам, а там: серебро, белое серебро стелется  ковром по земле и переливается, и искрится, и радует уставшую душу! Вот чего мне не будет хватать там, куда мы все, в конце концов, уйдем — так это зимы: рыхлых ее снегов, пара клубящегося на морозе и хруста шагов, идущего по снегу человека...
Захожу в театр. До репетиции еще минут тридцать, забежал в зал. Никого. Только я, как молодой повеса, прибегаю раньше, чтобы не пропустить приход королевы. Эта женщина не давала мне покоя, я как будто бы видел ее раньше, знал ее...
Времени вагон, иду в курилку, встаю у окна и наблюдаю за воронами. Хитры птицы, гоняют даже котов! Безжалостны и ничего не боятся; по снегу ходят, как по ковру, грозя кому-то своим острым клювом.
Мои наблюдения окутывает запах хвои, чистоты и нежности. Не оборачиваясь, знаю  пришла она. На такие духи у наших актрис не хватит месячной «зряплаты». Тогда я подумал, что иногда можно оправдать зависть. Собственно кто виноват в том, что одной девочке дано все, а другим только «ничего».
Никто не виноват. Это случайность. Но в Элеоноре была сердечность. И это потрясало: при такой внешней античности — античная же доброта! Подношу огонь к ее сигарете. Курим молча. Никогда не знал о чем говорить с такими женщинами. Теряюсь как холостяк.
— Что же вы молчите, бродяга? — открывает она диалог.
— Почему бродяга? — удивляюсь я.
— Все актеры бродяги. И менестрели. Или вы не согласны со мной?
— Да я и не думал об этом, — сказал я как можно более безразлично.
Элеонора посмотрела на меня вызывающе и тихо произнесла:
- А еще бродягой называла своего возлюбленного героиня одного романа.
Я был удивлен до бесконечности. Откуда этой девочке было знать о Ремарке? Она моложе меня лет на пятнадцать Ее поколение интересуется бульварной литературой. Откуда ей знать о романе немецкого классика прошлого века? Они читают другое. Да и читают ли? И, тем не менее, я продолжил интересную тему:
- Эту героиню звали Жоан.
Огромные глаза, всматриваясь в меня непрестанно, улыбнулись какой-то сложной полуулыбкой:
- Да. Жоан. Жоан Маду. Я даже псевдоним такой хотела взять. Но вовремя остановилась. Пусть будет так, как есть... Я просто бредила этой героиней, у меня даже голос изменился, стал более хрипловатый, а был звонким, как колокольчик. Но мне хотелось, чтобы как у нее все было: и голос низкий, чуть хрипловатый, и походка загадочная, и все в ней мне нравилось... а вы, вы похожи на ее возлюбленного, на Равика.
Я разозлился:
- Что за бред? Сегодня день розыгрышей?
И выбросив сигарету, закончил:
- Я похож на героя Ремарка только принадлежностью к мужскому полу.
Чувство юмора покинуло меня, злость и неприятие вскипели в сердце.
Повернувшись спиной, ухожу прочь. «Влюбился он! Старый осел!»
— Борис Васильевич, постойте, — Элла дергает меня за рукав, — на что вы обиделись?
— На сравнение. Если вы действительно помните героя — он был высок, светловолос и серьезен, что очень нравится несерьезной половине человечества, и в какое же сравнение это идет со мною? Я небольшого роста и темноволос.
Элеонора по-мужски, сапожком, тушит сигарету. Потом грустным голосом произносит:
- Вы создаете впечатление тонкого и мыслящего человека, и я говорила о внутреннем. Мне показалось вы тот на кого можно положиться, и вообще, разве внешность не обманчива?
Внутри меня был лед. И он растаял: «Королева! Королева Огня!»
— И еще,у меня такое ощущение, что я вас видела раньше.
— Где же? — спросил я, и голос мой дрогнул.
— Не знаю, — тихо сказала Эл, и посмотрела в окно.
Надо было как-то прекратить этот разговор, и я достал сигареты. Мы опять закурили. Смотрели в окно и молчали. Раздался звонок. Пора на репетицию. Элка повернулась и опять посмотрела мне в глаза:
- У вас взгляд Равика: открытый и честный. И когда вы смотрите на меня, я вижу ваши глаза, а вы — нет.
Мы пошли на сцену. Элка впереди. Я сзади, а в голове вертелось: «Ну что же, что же твое актерское мастерство? Где оно? На сцене играешь, а в жизни забыл все системы Станиславского?"
И оставалось чувство какой- то недосказанности. Я видел её, но где?
Репетиция проходила в нервозном темпе.Там была сцена встречи с героиней, которую играла королева, и я должен был сказать ей два слова:
- Салют, малышка, как долетела?
Но я почему-то сказал:
- Салют, Жоан!
А она мне ответила:
- Салют, Равик! — и улыбнулась.
Мне показалось, что пауза была очень долгой, но никто ничего не заметил, кроме нас. Режиссер, раздраженно махнув рукой, сказал:
- Ой, давайте без отсебятины!
Мы с Элкой захохотали, и я произнес:
- Салют, малышка, как долетела?
А «малышка» ответила:
  - Ол райт!
Так закончилась первая встреча между нами.



©