В запасе ровно два часа

Над миром силился январский стойкий холод,
Трещали гулом надрываясь провода.
Несли тебя подземки поезда
На север, через весь уснувший город.

Зачем в такую морозь ты гоним,
Блуждаешь в эти стыни и метели?
Но не лежится в теплоте постели,
Она всё душит, хуже лютых зим.

Сойдешь со станции, так тихо не спеша.
На эскалаторе посмотришь мельком в спины,
Ища знакомую, в толпы людской глубинах,
Но не найдя, не смирится душа.

Черным черна уже ночная гладь.
Туман сожрёт собой пятиэтажки,
А ты бежишь, что куцая дворняжка,
Хозяину которой не забрать.

Засвищет ветер, ветви скорчив в лёд:
«Чего бредешь в такой вдали от дома?»
Ты промолчишь, ведь улица знакома.
Она жила здесь. Может всё живет.

«Идём! – задует. -Что тревожить грусть?»
А сердце бьется то как вскачь, то глухо.
Кивнешь метелям и промолвишь сухо:
«Нет. Я, пожалуй, раз ещё пройдусь.»

Стыд жёг виски и грудь небрежно жёг.
Не понаслышке зная это чувство,
Ты ощутишь под ложечкою буйство
И может быть ещё пожар у щек.

Тревожный твой покой развеет вдруг,
Прохожая, спешащая из арки,
И ты забыв дышать, прошепчешь жарко:
«Почти её глаза, изгибы рук…»

Но не она. Упасть б златым листом,
На земь и пусть завьюжит зимья сила.
Метель, что белогривая кобыла,
Запорошит пускай своим хвостом.

И долог будет резвый стук копыт,
Хотя, она скорей гундит как кляча.
Оставить всё? Но ты не смог иначе.
У путников в скитаньях тяжек быт.

Иль нет. Дождаться б вёсен, а теперь,
Зазимовать у тихого вокзала.
И пусть с апрелем озарится зала,
И может ею отворится дверь.

Дороги замело, и все пути.
Ты потерялся в днях себе на злобу,
Теперь бы до неё хоть по сугробу,
Хоть по земле сырой в мороз ползти.

Хоть грызть песок, хоть кличеть небеса
В молитвах и прошеньях неустанно.
Метро ещё не закрывают. Рано.
И есть в запасе ровно два часа.

Найтись бы. Застучит дурная кровь.
«Идём!- звал месяц.- В этом нету прока.»
Ответишь: «Не уйду я раньше срока,
А завтра, может, появлюсь здесь вновь.»