Письмо себе

Какой-то миг - и мир уже разрушен.
Мой милый друг, не бойся рухнуть в бездну.
Мир бил тебя, теперь он бьет баклуши,
покуда я в минувшем не исчезну.

Вокруг мосты, сведённые руками,
что нервных грёз не ведали мозолей,
и там, на них, зелёными венками
я мечу время, сжатое от боли.

Тебе давно пора остепениться
и не искать в грядущее тропинку,
ведь ты не помнишь искренности лица!
Ни целиком, ни даже в половинку.

Ноябрь мычит о чём-то несусветном,
макая люд в предела ароматы,
и то, что было, в общем, безответным,
вдруг стало частью свеженького чата,

и в нем, пока не знавшем абсолютов,
мелькают имена и позывные
двенадцати, застывших почему-то
по воле воскресающей стихии.

Я дни уже считаю подекадно,
ленивый мозг совсем не напрягая,
ведь забывать воистину досадно,
когда не помнишь, что ты забываешь.

Тебе же, я надеюсь, чуть полегче
в почти беззвучных века переменах,
преобразивших выдуманный Млечный
в густую кровь, текущую по венам

столетий. Если глянуть вверх без веры,
то можно выжечь таинство на сердце
в подпитии заказанной химеры,
которой больше не о что согреться.

А, если вспомнить давние загулы,
то, может быть, ты в статусе текущем
останешься потомком Вельзевула,
что забавлял себя прямоидущим

из глубины веков к вершинам горя
почти ужасных опыта и знаний
о лишь тебе понятном разговоре
и тишине на меркнущем экране.

Надежды страх... неверия кручина...
любовь с её расплавленным рассудком...
Бери любую нужную причину
не заполнять итогов промежутки,

и не терзайся больше горизонтом
над пожелтевшим августовским садом.
Любая жизнь кончается афронтом,
но мучить душу? - Полно-те, не надо!

Лепи свои весёлые фигурки
и ставь их в ряд на полку у камина,
где я сидел на вычесанной бурке
с бокалом, будто с лампой Аладдина.

Мне не давались ритмы возвращений,
и я скорбил об этом, неизбежно
моля о новых тысячах прощений
за то, что стал податливым и нежным

в среде убийц и пламенных героев,
орущих песнь оконченного боя
за то, что кто-то смертию утроил,
располовинив нас за то с тобою.

Сейчас уж что... мы искренне не живы,
хотя еще стараемся, пожалуй,
порвать пространства сухонькие жилы
и вырвать века тоненькое жало.

Но это - так... походный бес в котомке.
Я о другом. Об искреннем. О личном.
О двух следах на вспенившейся кромке
и тишине как таинстве привычном

для путешествий в солнечное лето,
где всякий нем и, видимо, участлив
к таким же точно выходцам из нета,
не ставшим частью вымученной части...