Опрометчивый шаг...

ДИПТИХ ОБ ОПРОМЕТЧИВОМ ШАГЕ

Часть 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ ОПРОМЕТЧИВОСТИ

Их встреча началась не со взгляда — с прикосновения. Небо хмурилось, и сентябрьский дождь в спешке загнал их под узкий козырек автобусной остановки. Руки сами потянулись к упавшей папке, нащупывая промокший картон. Пальцы столкнулись. Секунда — а вместила и вспышку узнавания, и паническое отведение глаз, и сломанную, непроизвольную улыбку.

Прощальный кивок отозвался вечером, как внезапная простуда, когда из рукава его пальто выпал смятый лист. Разгладив бумагу, он вчитался в строчки, выведенные сбивчивым почерком: «Устроена жизнь — виток по спирали...»

На следующее утро старенький Боинг уносил его в Гавану. В кармане пиджака, рядом с посадочным талоном, беззащитно мялась та самая нота. Где-то над Атлантикой, в мерной болтанке, он вновь вчитывался в строчки: «…А мы застреваем в пути. Ошибка!!? Но где?..» И думал, что гаванский ром куда лучше подходит для преодоления турбулентности — и той, что снаружи, и той, что внутри. Он чувствовал себя песчинкой в капризной ладони стихии, где даже сталь становилась податливой, как глина.

Письмо пришло через неделю. Конверт, найденный в ящике, пах океаном и чем-то неуловимо чужим. Внутри лежали не просто стихи — строчки, прожигающие кожу остротой обнажённого нерва. «Мой прелестнейший Ангел...» — начиналось оно, и в этой старомодной нежности сквозил надлом человека, вдруг ощутившего зыбкость привычного мира. Словно идешь по карнизу, а внизу — бездонный колодец собственных ожиданий, и кажется, ещё миг — и сорвёшься в эту пустоту.

Слова их переплетались в том самом старом танце, что помнился ещё со школьных вечеров, — где каждый шаг был одновременно и обещанием, и прощанием, а внезапно сжатая ладонь значила больше тысячи слов. Он описывал закаты, тонувшие в Карибском море. В его словах жил страх — нечаянно причинить боль неловкостью проснувшегося чувства. Но он продолжал эту игру, не замечая, как втягивается в неё с тем особым сладким отчаянием, когда ждёшь не просто письма, а приговора. «Иногда мне кажется, — писал он, — что эти письма — как спасательный круг в океане одиночества».

Письма давались мучительно. Он переписывал фразы, боясь, что откровенность станет ловушкой. Но в душные вечера обычная рассудительность отступала, и в письмо прорывались обрывки стихов: «Я, кажется, сдаюсь тебе в плен...» — чтобы тут же осечь себя: это всего лишь слова.

Когда он написал о возвращении, в письме появилась горькая нота. Перечитав его строки, она поняла — он боялся не встречи, а её будничности.

Мысленно повторяла его строчки: «Улетай... До завтра! Пока!» — в них не было магии, лишь выстраданная надежда.

В последнем письме накануне её дня рождения он пожелал задуть над тортом лукавые свечи, не считая! А потом добавил: «Самая большая смелость — не в опрометчивом шаге, а в умении удержать хрупкое возможное, не дав ему разбиться о реальность».

Их решение встретиться обрастало сомнениями. Был ли это продуманный шаг или прыжок в пустоту? Оба понимали: реальность может оказаться проще их бумажного мира.

Они не надеялись, что жизнь станет идеальным стихом. Скорее — сбивчивой речью. Хотелось пронести сквозь неё ту нежность, что родилась в разлуке. Получится ли? Никто не знал. Пока бился этот хрупкий росток — теплилось в них что-то большее, чем надежда, что-то похожее на веру.

И, сам того не ведая, он уже сделал свой опрометчивый шаг — не в будущее, а в вечное «застревание». Пока жизнь описывала новый виток, его сердце навсегда осталось под тем сентябрьским дождём — на зыбкой грани между ошибкой и судьбой.


Часть 2. ОПРОМЕТЧИВЫЙ ШАГ

(стихи)

Устроена жизнь так – виток по спирали,
А мы застреваем в пути.
Ошибка!!? Но где? В середине? В начале?
Ответ на вопрос бы найти...

А.К.

Мокрый снег опоздавшим на сутки экспрессом пойдёт,
И погаснут все свечи, зажжённые в полночь о нервы.
В голове неродившихся слов завершится подсчёт,
И в строфе каждый слог превратится в ударный – и первый.

Станет миг уловимым едва, словно запах Dior
На запястьях безумно красивой и гордой испанки...
И под стук кастаньет оборвётся гитарный аккорд,
Растревожив, как SOS, безнадежьем отбитой морзянки.

Сновидением чуственным ночью приходишь ко мне,
Согревая дыханием ноты отыгранной встречи...
И на счастье расценки растут – экспонентой в цене! –
Чтоб упасть поутру, словно шаль на опавшие плечи.

Старый мир мой разбит – до строки стихотворной ужат!
Я сдаюсь тебе в плен и бросаю штандарты без боя!
И воскликну: «Виват!» – когда нежный и острый твой взгляд
Простынь в спальне разрежет на белые флаги покоя!

И поверю тогда, что зима не придёт никогда!
И холодный январь в наши двери стучаться не будет!
И семейств Капулетти – Монтекки – затихнет вражда!
И объявит Пилат: «Иешуа – суду не подсуден!»

Улетай, мой прелестнейший ангел! До завтра! Пока!
И назад возвращайся – Галлея озябшей кометой!
Сигаретным туманом растает глухая тоска,
И наполнится сон миллионом щемящих сюжетов...

Разрушай Карфаген... О минувших – годах не жалей!
И над тортом задуй, не считая, лукавые свечи!
Мы поверим в любовь – и сбежим из Театра теней! –
Даже если и скажет оракул, что шаг опрометчив...


P.S. Из кафе "El Baturro"

Этот текст сложился сам — в гаванском кафе с шаткими столиками и густым, как смола, кофе. Место это пахнет старыми книгами и ромом, а на стенах — выцветшие фотографии Хемингуэя.

Я подслушал обрывки чужого разговора. Мужчина — не старый, но уже с сединой у висков, женщина с потрёпанным томиком стихов. Они говорили тихо, но их пальцы на столе повторяли тот самый танец — случайное прикосновение, быстрое отведение руки, снова осторожное сближение.

Когда они ушли, под стулом остался смятый листок. Всего несколько строчек, но в них — целая история. Не стал возвращать. Может, это и было неправильно. Но в Гаване, знаете ли, многое прощается.

Теперь эта история отчасти и ваша. Если встретите в дождь двух незнакомцев с рассыпавшимися нотами — просто улыбнитесь. Возможно, это они.

Последний штрих

В этом кафе туристам с радостью предложат «знаменитый кофе арабика» — тот самый, что якобы пил Хемингуэй, работая над «Стариком и морем». Не верьте.

Не знаю, какой кофе пил старик Хем, но этот — точно не тот. Горький, пережаренный, с привкусом гаванской пыли и несбывшихся надежд. Местные его не пьют, предпочитая темный кубинский ром.

Берите ром. Или просто сок. Но этот кофе... нет. Лучше уж вспомните тот самый дождь, те ноты, тот случайный взгляд — в них куда больше правды, чем в этой горькой гуще.
— Хотя, возможно, с кофе мне просто не повезло…)))

А.Л.
Гавана, кафе "El Baturro"
7.11 – 10.11.2020
Цикл: «Путешествие в Страну Оз»