Душа, излучавшая свет

  Рубцов – языковой фундаменталист: никаких практически побрякушек словесных мы у него не находим. И в лирике своей он держится исключительно корневых слов: вода, берег, земля, небо, хлеб, старик, родина, могила, ливень, древний, красота… Редки и просты сравнения, неброски эпитеты, традиционны метафоры («купол небес»), олицетворения. То же касается и фигур речи, и поэтического синтаксиса.
  Вот и с «душой» он целомудрен, сдержан: не играет он ни формой слова, ни разнообразием однокоренных слов. Лишь однажды всплывает прилагательное «душевный» да несколько раз прорывается и утверждается «воспрянувший дух». Крупно, многократно, но единственно: «Душа»! Почти семьдесят раз в его сборнике «Подорожники». Вот такая душевная терапия…
  С чем у нас связано понятие «душа»? С возрождением и падением, с горением и тлением, одиночеством и соборностью, светом и тьмой, памятью и беспамятством, смертью и бессмертием, чистотой и замутнённостью, отзывчивостью и глухостью, щедростью и скупостью… Конечно, все эти смыслы высвечиваются и в поэзии Рубцова. Важно – как. Какие акценты расставляет поэт. Какое своеобразие вносит в традиционное понимание излюбленного им слова.
  Мне лично дорого душевное прозрение поэтом «красоты былых времён». Красивейшую мелодию радостного соприкосновения с прошлым мы переживаем во многих его стихотворениях. Сказочным сновидением чудятся поэту лесные, озёрные, болотные дебри Севера. Рубцову дано было великое умение, как сквозь «магический кристалл»,  прозревать прошлое. Почти полное отсутствие исторических знаков совсем не означает скудость исторического видения души поэта! Как в бурлящем колдовском котле, в поэтической медитации Рубцова проступает древнее, тайное, сокрытое. Дымы опадают и на поверхности гипнотических строк являются нам всадники-богатыри, древнерусский городок, пилигримы, «картины древнего раздора», заросший парк дворянской усадьбы, храмы, истлевшие фотографии, звучат голоса минувших поколений…  Поэт обладал «душой, которая хранит всю красоту былых времён».

Здесь каждый славен –
                мёртвый и живой!
И оттого, в любви своей не каясь,
Душа, как лист, звенит, перекликаясь
Со всей звенящей солнечной листвой,
Перекликаясь с теми, кто прошёл,
Перекликаясь с теми, кто проходит…
Здесь русский дух в веках произошёл,
И ничего на ней не происходит.
Но этот дух пойдёт через века!

  Детской чистой радостью загоралась душа поэта от «тайны древнейших строений и плит»:

И вместе с чувством древности земли
Такая радость на душе струится,
Как будто вновь поёт на поле жница,
И дни рекой зеркальной потекли…

  Сказочная, мифическая река, за которой читаются «кисельные берега». Вы согласны?
И как эта «скудость» погружает нас в прошлое тем не менее!

  Светлояры с китежами встают за рубцовскими поэтическими погружениями в прошлое. Душа, как легендарное озеро, отражает и навсегда запечатлевает «древний этот вид». «Вместе с чувством древности земли» русской веет и святостью. Их явления преображают поэзию Николая Рубцова, придавая ей лёгкое, небесное – то, что сродни полёту свободных птиц. Это Душа его поэзии, та «центростремительная сила», которая являет нам лучшее в нём и его творчестве.

Слава тебе, поднебесный
Радостный краткий покой!

  Нечастые эти полёты, преображения золотом святого праздника мерцают в поэзии Рубцова. Их не так много, оттого-то они так дороги нам, так ласкают нашу душу, так ярко проступают сквозь «дни осенних горестных дождей».
  Как тут не вспомнить вслед за строчками Рубцова «…когда душе моей земная веет святость…» знаменитейшее Лермонтова: «И в небесах я вижу Бога!» Ни тени натянутости нет в таком великом сравнении: речь идёт об одном и том же: обретении удивительной гармонии через чувство сопричастности красоте родной земли, любви к ней, к её святыням. К её людям. Только через такую любовь и обретается Бог.
И из поэтического «светлояра» Николая Рубцова взрастают чудные цветы «Пушкина легендарного», выразившего «всю душу России», песни сказочного Кольцова, фрески Дионисия, «Гуляевская горка, где веселились русские князья», холмы Отчизны – «божье в земной красоте», в её истории и в её великих и простых людях: простом паромщике и Тютчеве, «грозном Иоанне» и блаженном  Филе, святом Ферапонте и мальчике, несущем за гробом матери аленький цветок…
  Так же нами дороги те редкие воспоминания, в которых поведано о мгновениях, минутах, часах, когда покой небес обнимал поэта и друзья видели его просветленным, воспрянувшим  духом!
  «…в тот миг на песчаной косе острова он, казавшийся одиноким на людях, был весь распахнут, растворён в окружающей природе: в белых облаках, в солнечных бликах, в золотом кружении леса. Он очутился наедине с природой. Наедине – значит, слитно. Он был уже как бы не он, а рассеянный свет. Вот счастливый миг полного единения души с лесом, водой и небом – со всем мирозданием!» И ещё не удержусь, чуть выше в воспоминаниях А. Романова (такое важное здесь, для меня, для вас!): «Я, раздвигая последние ветки, задержался: он стоял, раскинув руки и запрокинув лицо в небо, рубашка пузырилась облачком. И в сухой фигуре, в скуластых чертах сквозила готовая к взлёту лёгкость. Лишь огромный лоб утяжелял его,  как бы пригнетая к земле. Я понял: душа его в это миг пела высотой, синевой, солнцем. И замер в шаге».
  Как всё в этих бесподобных, полных любви к поэту воспоминаниях связано с тем состоянием поэта, когда его душе «земная веет святость»! «Рассеянный свет», «взлёт», «лёгкость»… Всё так.

И словно душа простая
Проносится в мире чудес,
Как птиц одиноких стая
Под куполом светлых небес, –

  вторит поэт зорким, сердечным запискам друга, тоже поэта.
  Освящение души красотой мира, любовью рождает свет. Свет! Он неугасимо горит во мгле для одинокого путника, как «добрая душа»; он, как свеча неугасимая, трепетно светится в его путнике-старике, «с душою светлою, как луч!»; он освящает последние минуты умирающей старухи, прижавшейся к родному человеку; тогда «надежды, скрытые в душе, светло восходят в день цветущий», тогда «души не трогает беда…»   
(продолжение следует)