Под музыку поющих чаш пишу тебе стихи

И вот я все же встаю с постели. С самым восходом солнца я начинаю службу - свою верную службу боли.
Это как, наверное, в одном стихотворении поэтессы одной, кажется, по фамилии Полозкова.
Я совсем не помню уже, чтобы в моей голове рождались мысли - зачастую они являются отражением
Чьих-то мыслей, которые тоже в свою очередь отражают - но тогда уже действительно чье-то больное воображение.
Я совсем не помню ни одного пробуждения без этой раскалённой иглы посреди солнечного сплетения,
Без этого булыжника, приземлившегося из Космоса на то место, где должно бы произойти просветление.
Я слушаю мантры, поющие чаши, медитирую, почти всегда молчу и круглосуточно жгу фитильки,
спрятанные в трубочки такие неполые из парафина, и мои мысли слетаются на этот огонь как мотыльки.
Я все пытаюсь установить связи с Космосом, с Миром, с Природой, с людьми,
но как только я дохожу до прикосновения к ним, от меня остаются одни угли и потушенные огни.
И я никак не пойму, но пытаюсь разобраться, почему меня не хотят посветить в это таинство, мироустройство.
Я не могу просто взять и смириться с данностью, принять бессмысленность моего расстройства,
ты же помнишь, как я старался и добивался всяческих высот и должностей?
Почему у меня тут не выходит так? Как прийти к свечению даже вокруг людей?
И каждый раз, когда я усаживаюсь в позе лотоса в этом гранитном, прохладном зале
и пытаюсь постичь сущность жизни, у меня возникает чувство, как будто меня наказали,
поставили в угол и сказали: "Постой, подумай над своим поведением. Как надумаешь - можешь выйти".
И вот я сижу и думаю, в какой момент я свернул не там, в чем еще нагрешил, мне хочется плакать и выть,
мне хочется выть по-детски: когда не купили игрушку - машинку там или солдатика;
когда все ещё на работе, а ты сидишь один с температурой высокой дома, и некому руку подать...
Когда я только приехал сюда, мне сказали молчать и чувствовать, каждое утро мыть полы,
вставать раньше солнца, и уйти лишь тогда, когда "я" превратится в "мы".
Когда-то "мы" - это были я и ты. Мы просыпались ближе к полудню, только в отсутствие нас в доме была тишина,
это "мы" чувствовалось как самая высшая в мире награда, благословенная манна, Святая земля.
В одночасье превратилась Священная книга в перечень недостатков и книгу жалоб.
И я долго не мог понять, разгадывал - это я от тебя ушёл или ты от меня сбежала?
Почему такой ангел как ты, который даже жжет своим светом, и летит легко, как будто притяжения нет,
так и не смог на прощание дать мне хоть чуточку этой легкости и ненадолго оставить свет?
Теперь в арке гранитной каждый день я вижу прелестный сад, из него доносятся пряные ароматы,
рядом со мной люди, и, кажется, уже просветлённые. Где-то тут вносят за Свет оплату?
Шутки в сторону - и лучше на Запад, они там сейчас нужнее, потому что такая политика,
которая ломает всех и каждого, не оставив ни от одной души ни болтика, ни винтика.
Даже я постоянно чувствовал себя в опасности, строил бункеры и искал спасения,
а ты знаешь, какой я бесстрашный. Но даже мне было жутко, даже в светлое Воскресенье.
А ты будто не слышала этого и не видела, ты не верила в жестокость людей и мира,
ты как будто заранее всё и всех знала, всех послушала, приняла и простила.
Ты как будто была ниспослана не из утробы женщины, а из Космоса или Рая,
ты всегда так по-детски наивно печалилась и улыбалась. Когда-то я полагал, что ты - Святая.

Я вспоминаю тебя любым - туманным или светлым - утром, твое имя в мыслях - как ода Светлому.
И, если ты где-то там услышишь меня на своих частотах, помоги мне начать светить, потом я и сам окрепну.