Надземный гул, движение хвойных лап,
и пустота. Дрожание скорбных лучей солнца
на высохшей почве,
ужас живого сознания,
погребённого в тёмную землю.
Но потом, всё проходит,
страх безголосой души
исчезает, и то, кем себя считал,
земля становится мягкой, податливой,
и то, что я приняла за птиц,
шныряющих в низких кустах.
Ты лишь тот, кто не помнит
своего прохождения через миры.
Говорю тебе, слышишь, я могу говорить снова:
всё возвращается из забвения
и вновь обретает свой голос:
из средоточия моей жизни,
вырывается мощный гейзер, оставляя глубокие
синие тени на лазурной морской воде.
***
The Wild Iris
At the end of my suffering
there was a door.
Hear me out: that which you call death
I remember.
Overhead, noises, branches of the pine shifting.
Then nothing. The weak sun
flickered over the dry surface.
It is terrible to survive
as consciousness
buried in the dark earth.
Then it was over: that which you fear, being
a soul and unable
to speak, ending abruptly, the stiff earth
bending a little. And what I took to be
birds darting in low shrubs.
You who do not remember
passage from the other world
I tell you I could speak again: whatever
returns from oblivion returns
to find a voice:
from the center of my life came
a great fountain, deep blue
shadows on azure seawater.
Алексей, вы по-видимому, атеист. Мытарства - образное, символическое представление частного суда: осознание итогов земной жизни, препятствия, через которые должна пройти душа каждого человека на пути к престолу Бога. Арка, возможно, предваряет престол. Согласитесь, ведь "Дикий ирис" написан чтобы восприниматься в основном его значении, а именно, в переносном. Не зацикливайтесь))
У вас - вольный перевод. В точном переводе, воспроизводятся идиосинкратическое расположение текста, ритм, рифмовка, смысл. Если стихотворение совершенно, эти его свойства связаны, и это помогает переводчику, а не мешает. У С. Маршака есть и точные, и свободные переводы. В стихотворении об известном блюде читаем "могучий хаггис, полный жира и требухи...", но не находим этого в оригинале.
И я Вам благодарен. Неритмизованный верлибр и в переводе таковым и должен оставаться. Вернемся к моменту, когда поэты Анатолий Кобенков и Виталий Науменко вернулись из Франции, где приняли участие в совместном вечере с двумя французскими поэтами, переводчицей и публикой. Французы читали свои верлибры, переводчица переводы на русский, фактически подстрочники, спокойно и без аффектации. Но давайте мы переведем в ритмическом стиле, говорили Анатолий и Виталий. Нет, надо именно так, отвечала она. Но почему??? - спросили мы, слушая это. И Кобенков грустно ответил: потому, что два американских академика по литературе решили, что в поэзии не должно ьыть рифмы и ритма. И все там с этим согласились.
Традиции остаются. У верлибра свои история и предпосылки. Свободный стих - не анархия в стихосложении. Это широчайшая возможность самовыражения. Только тебе свойственный голос, твоя единственная мелодия, индивидуальная лепта. Мы цепляемся за регулярные формы, как за костыли. Для Европы верлибр естественен, они раньше перешагнули метрическое. Мир - поэзия, но кто сказал, что мир - рифма и размер?
Порассуждаем еще чуть-чуть. Когда я начинал писать стихи в конце 60-х, верлибристов третировали. Это отражено в моих мемуарных заметках: http://proza.ru/2018/11/12/1212. Маяковский воспевал существование рифмы, уподобляя ее запалу в гранате-стихотворении. Великий американский поэт Робинсон Джефферс не считал рифму обязательной (уподобляя ее колокольчику, что в Риме дочери рабов носили), как и Борис Пастернак, но ритм они "не сдавали". Сегодня я могу сказать, что выбор формы зависит от задачи поэта (пусть часто не сразу осознаваемой). Попробуйте "Левый марш" Маяковского представить без рифмы и ритма!
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.