Третий фрагмент 2003 dvd gold 4cd

ТРЕТИЙ ФРАГМЕНТ


Слово в зиме. (Про нежный мороз, снежную любовь).



Повесть с участием группы  "ApocaLyptica". (С 2 иллюстрациями)
Посвящается  ЧМЗ, как и всему  Зимнему городу.

Издательство  "Тараканий  Забег", существует черновой текст, две аудиокассеты с  двумя вариантами - полным и неполным.
Начало работы над повестью: 5.12.2002, окончание:10.01.2003.
Вся музыка: Summong, The Masque Of The Red Death, Apocalyptica,Trance- Psycodelic-Two,
Testament, Sepultura, Angezia, Pink Floyd, ELP, Dan Swano, John Cale, Шниттке, Стравинский, Пендерецкий, Прокофьев, Шёнберг, Глинка, Мусоргский, Чайковский, Вагнер. (20)

Внимание: ненормативная лексика!


Эпиграф: " ...Не было случая, чтобы язык не выразил мысли, которую пытались передать при его помощи.  Не верьте неискусным писателям, которые перекладывают вину за своё неумение на язык; вина всегда лежит на писателе, а не на языке".
Ж. Вандриес.

1
Фиолетовый бархат с мерцающими искрами странно выделялся на фоне глухого зимнего вечера. Удивительно, но это заставляло делать выводы. Как внезапный выход из одиночества - бархат посылал свои сигналы. Я даже не думал, что это могло коснуться меня. Странное расширение в нечто белое и открытое... Удивительно, как всё-таки влияет приостановка в бесконечной череде постоянного моделирования разнообразных конструкций  удовольствия!  Погружение в голод и холод по личному изъявлению вдруг начинает разъедать многослойную кору всего наросшего за время обыденного проживания... Только в такой чистой среде я начинаю замечать эту собственную уродливую кору из наростов удовольствий, наслаждений и бурных, волнующих переживаний по поводу и чаще всего без повода... Но фиолетовая занавеска украшала тёмное окно поздневечернего троллейбуса, и она даже не понимала, как выглядит значимо и красиво на фоне быстро налегающей мрачной ночи.
С наступлением темноты возрастала значимость запахов. Они внезапно резко усиливались и заявляли о себе с несомненной явностью! Только состояние холодного голода или голодного холода и – главное! - этой зимней чистоты позволяли заметить и вдруг наконец-то зримо и чувственно ощутить пространственное личное положение относительно предметов, явлений и понятий... Итак, внезапная высушенность холодным, морозным воздухом Великой Зимы оказала на моё открывшееся  и выровненное восприятие, чистое и голое,  некое воздействие, похожее на неожиданный толчок в правильное положение из постоянного бывшего неправильного... Так внезапно понимаешь, что у тебя в руках арбалет или меч, а под собой замечаешь чёрного коня, который просто не может стоять на месте...
"Так вот Как, оказывается, должно быть, Что должен делать и Как поступать!" Наподобие мгновенного видения, которое пытаешься всеми силами удержать ухватить, всё это проносится мимо и опять исчезает. Только лихорадочно пытаюсь сохранить в  руках доставшийся обрывок этого мгновенно пролетевшего... И этот обрывок гласил, что реальное находится где-то во внешнем положении - не во мне, и действия мои могут быть оправданы только действиями, направленными из моего центра на это, нечто, неизвестное, непонятное, но уже установленное, как факт - внешнее! Тут же развиваю это дальше: мое физическая периферия не должна замещать отправление из личного центра. Это просто: внешняя толкотня не заменяет собой эту связь тайной внутренней жизни (моей) с этим не менее таинственным, внешним, постоянно ускользающим объектом. Если посмотреть со стороны -  действительно: всё это  похоже и легко путается, то есть, я - среди людей, устанавливаю отношения, разговариваю и сомневаюсь, бешусь и смеюсь: казалось бы, никто не скажет, что я в одиночестве. Но страшно становится, когда всё это отразится в зеркале истины: обращение только к себе и всеобщая самозамкнутость: только на самих себя, только на себя! Сам себе советую: вдохни поглубже ночной воздух Зимы: пусть этот вдох приблизит мелькающее и ускользающее. Я знал, что всё, конечно, не так просто. Одних "магических пассов" и лично выдуманных ритуалов будет недостаточно. И уж если я взялся за поимку этого истинно внешнего (как чистое голубое небо) своим  личным внутренним, то, видимо, и надо было вести себя скромней и сдержанней. Но не терпелось. Хотелось создать возбуждающее действие, заставить взволноваться этому внешнему. Но грубые действия и неделикатные движения будто пугали мой внешний призрак. Ну что? Так и остаётся, что дышать зимней свежестью? Нужно внутренне ужаться и спрятаться в ожидании... Не верю, что не будет ничего. Проявится, должно проявиться - и в этом моменте я его на месте и зафиксирую...
И вот в томительных сомнениях, в мучительных переживаниях собственной неуверенности я оказался на ночной зимней улице. Я искал конкретный угол как точку отсчёта: мне нужно было найти такую ситуацию, которая выведет на ускользающее явление. Всё это искусственно и не к чему не приведёт - я это чувствовал. Надо вернуться, вернуться в свой дом, престать гоняться за вдохновением и насильно заставлять прийти к себе. Здесь что-то синтетическое, как и все рассуждения о рассуждениях о рассуждениях о рассуждениях - и так далее... То, что искал - состоялось. Просто вспомнить, как всё состоялось. В тяжёлом состоянии бездействия я сел на свой диван и уставился в окно. Да, эта тревожная вибрация ощущалась, и она должна была раздвинуть  все замкнутые образования... Как началось это? Серая и невообразимо пыльная листва, свистящий ноябрьский ветер уходит по всем фронтам, и внутри холод уже был готов разойтись по всему очищенному этим ноябрьским ветром. Не случайно так сильно и шумно обставлялся холодный и сухой ноябрь. Суровый и строгий отказ от демонстративно хамской и грубой мокрой чавкающей грязи. Давно засохло и свернулось, опало в смертельных судорогах холода - беспощадного и твёрдого- то, что называлось летом. Один волнующийся воздух не успокаивался и шумел, не находил себе места. Вот тогда это произошло: мрачный взгляд исподлобья застывающего в холодном сне леса, и угасающие, закручивающие пружины корневых сил - где-то там, в подземельях. Будто лес знал: фантастика динамического взрыва состоится именно зимой. Сон обещал быть бурным и ликующим. Только имеющий глаза увидит!  Будем считать: конечно, особенные глаза, различающие через окружающую значимую муть конкретных сплетений, которых слишком много- и по всем уровням - от космических конструкций до атомарных -  такие вещи и дела, что и выкидывают, в принципе, с презрением, как ненужные отбросы, как сделанную конкретику, составляющую в конечном счёте наш бренный мир вместе с нами, господа.
2
Вечерние снежинки горячо и коричнево сверкали острыми мгновенными блёстками-вспышками. В томительном и волнующем декабрьском вечере я очень точно видел и понимал, что именно это тепло от разгорячённых  быстрыми перебежками людей, спешащих по декабрьскому морозу со своими срочными делами - именно это тепло и колышется  светящейся коричневой кисеёй- канителью уходящего незаметно декабрьского дня. И именно эта кисея иногда остро посверкивает серебряными снежинками. Я, между тем, думал, что, видимо, мой плотно спрессованный объект, а точнее, круглая железная банка из-под монпансье, служащая теперь обиталищем кнопок, скрепок, безопасных бритв, гвоздиков, шурупов и гаек, потихоньку от меня сам организует в себе эту железную мелочь по своему усмотрению как внутренние органы. Это уже заставляло меня испытывать к нему почти личные чувства: ещё бы - была презренная вещь - стала организмом! Я нашёл пластмассовый прозрачный футлярчик. "Надо её (банку) отпачковать, создать ей родственное образование", -  думал я, и внезапно возникшая семейственность тихо веселила меня. Странно, но эти размышления о железной дребедени никак не соотносились с декабрьской вечерней позёмкой. Неопределённое состояние - ожидающая пустота вместо напряжённого, закручивающего бега дел перед наступлением Нового года - давало совершенно раздробленную, абсолютно не согласованную в частях и  элементах картину. Видимо, поэтому я почти всерьёз думал о железной мелочи, оживляя её своим нелепым воображением. Но то, что несомненно действовало - это очень активный, строгий, дисциплинирующий, энергичный, весёлый и интригующий голос - воздух Декабря. И от этого нельзя было никуда деться. "Немедленно принимай решение и делай, делай, делай, - всё получится», - так прочитывалось в атмосфере Декабря. И поэтому все нововыявленные термины- понятия, как стальные инструменты вместе с греческими словами и алфавитом, французскими словами и немецкими мешались, набегали волнами друг на друга, будто стараясь соединиться в одну гармоническую систему- образование.  "Ну и какие там она может придумать себе кишки?"- вопрошал я сам себя. "Вот длинные параллельные гвозди на дне, пересыпанные обойными гвоздями, скрепками и кнопками - как эпителиальной тканью бессознательно  опять субъективируя свою банку, решал я про выдуманные внутренности  банки, вздумавшей стать независимым объектом.
А позёмка стремительно горизонтально неслась, извиваясь по всем доступным плоскостям, между тем давая подзатыльники сугробам и хрупким снежным наростам, иногда примешивая себе всякие фантики, окурки,  спички, пустые банки и пачки. Это не портило её: яростно сверкая вспышками серебра в коричневом, она оставалась агрессивной и прекрасной, злой и величественной одновременно. Было очень холодно. И меня этот факт очень радовал и тревожил. Почему? Холод, особенно сильный, обещает всегда впереди встречу, самую интригующую, весёлую и любвеобильную; такую концентрированную и сумасшедшую. Не было бы такого холода - не было бы ничего, никакой динамики, загадки, "тайны и восторга это я знал точно. Мороз и его кристаллические образования это подтверждают. Между прочим, я стоял на остановке. Вечер тем временем мрачно уходил в черноту ночи. Всё притаилось. Странно, но я понимал, что конкретная тревога зимней ночи ей всегда присуща. "Лучше ночью зимой не высовывайся, а то такого насмотришься", -  так можно словесно выразить это состояние - всеобщее, всех касающееся. А я хочу!!! Хочу! Хочу! Хочу! И потому лез и старался в этом стремительно исчезающем декабрьском волшебном времени посетить как можно больше разных мест, быть в разных ситуациях и положениях. Опасность, зимняя опасность подстерегает и заманивает!
Я уверенно предполагал, что если чуть-чуть изменить ракурс, то можно и увидеть это самое "такое насмотришься", и всё-таки дождался совершенно бредового видения: на конце проспекта я увидел, как на чёрном коне проехал такой же чёрный всадник в плаще. Вся эта группа (поскольку это было где-то у самого горизонта) была по видимым подсчётам высотой в несколько этажей. Это видение ударило наотмашь. И я вспомнил всё сразу: куда мне ехать, во сколько там быть и как много времени мне вообще осталось. Некоторое время смотрел в то место, где так реально и небрежно продефилировала "конная группа". Но, видимо, это была какая-то фабричная дымовая грязь, в чём я, к своему сожалению, убедил наконец-таки себя.
А ехать мне предстояло на великосветскую вечеринку к одной девушке из элитного общества. Она, судя по отзывам, питалась исключительно стихами Гейне, Рильке, а также, на закуску, всерьёз подумывала придать мировую весомость творчеству немецкого писателя Эрик Мария Ремарк. И раз я мысленно вытащил (совсем некстати) на поверхность проблему питания, то, как назойливые комары вокруг образа этой девушки, стали тут же крутиться пошлые пельмени и какие-то "беляши". Но уж если говорить правду, этому были свои основания, заключающиеся в некоторой, мягко говоря, полноте этой девушки.
3
Дом, в котором она жила, меня восхитил. Это  была  - с высоты нашего времени- уже старинная постройка, у которой были такие высокие потолки, что в комнате можно было вполне играть в баскетбол и выстраивать такие дикие шкафы, чтобы с верхних полок извлекать информацию только  при помощи стремянки. Таких престижных домов был целый ряд, но, как не странно,  прямо через дорогу, напротив, стояли какие-то деревянные халупы - избы-развалюхи, которые никак не вписывались в этот элитный ландшафт. А, может, и вписывались? "Да, всё это старое..."- решил я, заходя в поражающий воображение подъезд, которому и было только  одно наименование, заслуженное полностью: "ПА-РАД-НОЕ".
Девушка, страдающе сделав брови домиком, то и дело тонкими кончиками пальцев поправляя у виска очки, которые и не думали съезжать с её переносицы, каким-то уходящим в туманный транс голосом пригласила пройти "в комнаты". Там собрались все известные мне эстеты и эстетки. Готовили свечи и говорили о спиритическом сеансе. Мне было страшно любопытно, и я еле-еле сдерживался, чтобы как-то не выразить словесно свою горячую причастность, но на фоне эффектного сборища я смотрелся нелепо и выражался угловато, штампованно и выделанно умно. Поэтому мне оставалось только с восторгом следить за окружающими, которые, снисходительно улыбаясь, позволяли мне с ними  это проделывать. Но иногда опять лезли ненужные мысли, например: "Почему, всё-таки, они все такие толстые?.." И, смущаясь и стыдясь за самого себя, выходил искать близкую мне тощую душу, утешённый неуместной идеей: "Хорошего человека должно быть много".
...Стоя на кухне перед раковиной, я в очередной раз вспоминал увиденное при подходе к "па-рад-ному" девушки: у деревянной халупы стоял высокий грузный старик с грязной, но обширной седой бородой. Он, как-то странно дёргая головой, жалобно и тоскливо шарил взглядом по этому престижному дому, будто пытаясь или что-то высмотреть, или найти, наконец, внезапно захлопнувшуюся и тут же исчезнувшую  в тёмном вечернем сумраке Декабря дверь. Это зрелище тогда меня необъяснимо и страшно взволновало. "Как чеховский Фарс, его все забыли!" - первая аналогия, что пришла в голову. Но прежде всего меня сбила, с толку моя собственная реакция: я так и не смог до конца осознать, что во мне  такое бурное вдруг взволновалось.
"Впусти, впусти его!» - я думал и тут же одновременно думал, как бы обращаясь к старику: "Впусти, впусти меня!" Что же это? Как прикажете мне меня же было понимать? Чувство собственности и тайна этого чужого, с  желанием слить это, чужое и омерзительно грязное, изношенное со своей собственностью, скомбинировать это чужое со своим, личным, интимным, внутренним - как комбинировать бритвы, иглы, кнопки и скрепки в моей круглой жестяной банке.
"Так что,  ты хочешь сказать, что это и называется творчеством? " - так же непонятно, каким ветром занесённый метался в голове вопрос. Но парадоксальное сочетание двух призывов "впусти его! - впусти меня!" состоялось несомненно, как факт, и от этого уже нельзя было отвертеться. А старик, вдруг бросив просяще рассматривать престижный дом, внезапно стал смотреть прямо на меня. Нахмурился и, презрительно искривив под вислыми усами губы, стал еле заметно осуждающе кивать головой. Очень отчётливо, почти вслух, в воздухе висело: « И ты туда же..."  И ещё: "Подонки.."  Он чуть опустил голову, и лицо его вдруг стало стремительно чернеть до зимней темноты. Потом он втянул  голову и, сгорбившись, мелкими шажками поплёлся в сторону своего деревянного дома. Клянусь: когда он отворачивался от меня, на секунду сверкнули, как вечером снежинки - пронзительно и остро - белки его глаз. Но я не думал, что они могут быть кроваво- рубиновыми. От ужаса жар ударил мне в лицо. Я тут же вспомнил тогда всадника в плаще, который так же согбенно ехал на своём еле плетущемся чёрном коне. Я был настолько в эти секунды напуган, словно старик отнял у меня  и унёс с собой мою душу. "Дедушка, вы же простудитесь, почему вы вышли без шапки?" - как ребёнок, совсем не умеющий за себя постоять, я почти не сказал ему эту ерунду, но пришлось бы говорить буквально в его широкий след на снегу: старик уходил, заворачивая всю значимость моего утончённого мероприятия за свои подшитые кожей валенки.
И в результате, стоя у раковины и уставившись в сливное отверстие, я начинал понимать, почему сейчас не в должной мере комплексую. В такие моменты раньше я всегда чувствовал себя широкой и тупой (в смысле твёрдой) плоскостью, о которую небрежно упираются иглами циркулей своих утончённо-высоких представлений мои эстетствующие друзья. Здесь же я разглядел гораздо более широкую, нежели моя, плоскость. Можно сказать, она была обширна или вообще не имела никаких границ, и к тому же почему-то создавала мне  совсем уж невыносимый внутренний дискомфорт...
4
Вернувшись в общество, я с облегчением вздохнул: оказывается, за время моих кухонных переживаний пришёл мой истинный приятель. Он умел имитировать, в принципе, любой стиль и тон каких можно только представить сборищ и компаний. Действовал мой друг как подрывной элемент: наподобие инородной инфекции он внедрялся в организм и начинал свою разрушительную деятельность; то есть, любое мероприятие, даже самое серьёзное, совершенно незаметно, плавно и прочно одновременно превращалось благодаря его усилиям в простой бардак - с песнями, смехом, танцами и, конечно же, беготнёй за водкой.
Поэтому я обнаружил в  комнате с погашенным светом (на полу горели свечи) сидящего по-турецки на коврике своего приятеля, а девушку- эстетку -  со странно откляченным задом в центре свечей. Она, непонятным образом искривлённая, энергично, как негритянка, всё время влево, дёргала этим своим задом и бёдрами, - видимо, успела употребить что-то более существенное, чем стихи Гейне. Все одобрительно и одновременно выкрикивали что-то экстатическое (порой почти вульгарное "хоба, хоба, хоба"), в точном согласии с   агрессивным дёрганьем ягодиц девушки, а я, ничего не понимая, но перестав на время быть широкой плоскостью для окружающих, ушёл в соседнюю комнату, где, кроме книжных стеллажей, ничего больше не было. Стояла только древняя бабушка девушки- поэтессы, которая при виде меня поджала губы, вернула, как я понял, книгу на её законное место и сосредоточилась взглядом на месте, противоположном моему.
"Извините, а вы не скажете, кто живёт или жил в этих деревянных домах через дорогу, напротив? "- спросил я бабушку. Она спокойным голосом, холодным и не ожидающим никаких внешних оценок ответила: "Бывший  обслуживающий персонал". Она произнесла почти "лю" в слове "обслуживающий", чем выразила непередаваемо восхитительный, грубый оттенок кавказского презрения. А, может, не кавказского, может, одесского: точно в памяти я этот момент не сохранил... Тем не менее, я вступил в некую позорную, почти лакейскую солидарность с бабушкой, потому что тут же, как сиюсекундная  реакция на её слова, осознал себя стоящим на одной плоскости с ней и на время (что скрывать) возгордился. Правда, она так это сказала, что можно было понять и продолжить так: "Вот там тебе и место!" Но это было бы уже явным оскорблением, поэтому "попридержи язык свой, бабушка!"
Тем не менее я решил скоординировать своё местоположение в бабушкиных представлениях и, должным образом смодулировав голос и отслеживая интонационный рисунок своей речи, стал выпытывать у бабушки, кто именно в этих домах живёт, что будет с ними в будущем и т. д. И она поведала мне, что там до сих пор живут бывшие "повары", "сторожи" и дворники, почти все спившиеся, превратившиеся в нищих бродяг, и вообще там уже живут отбросы общества. Меня, как я понял, она с последними не отождествляла, видимо, постепенно, по ходу своих слов, всё больше открывая свои неприступные позиции, так же пропорционально повышала для себя мой ценностный статус: ("Не напрасно же тебя сюда пригласили, какие-то были на то основания!") Позорно, но желание, чтобы "приняли за своего", видимо, неистребимо будет и жить в людях, и служить мощным стимулом и средством для самосовершенствования и отважной, упорной работы над собой! Вскоре всё это меня сильно утомило, и я (как знак спасения) случайно перевёл взгляд на огромное окно комнаты. Бесподобное зрелище замёрзших узоров на стекле тут же подтолкнуло меня непринуждённо прервать светскую беседу искренне восхищённым возгласом: "Вы посмотрите, какое чудо!" Бабушка даже не обиделась: она расслышала правду невольного восторга в моём голосе, и тоже посмотрела в окно. "Да, это действительно чудо. Это послание. Послание откуда-то извне. Мы не сможем достойно никогда прочитать его..." Я сразу испугался, потому что бабушка неумолимо и беспощадно стала клонить  к своей любимой (я это знал) теме астрала и перехода в оный. И хотя опять здесь мне на помощь пришёл  случай, но, клянусь, лучше бы его не было вовсе. Наивно желая уйти от опасной темы и оживить неожиданным поворотом разговор, я спросил бабушку, немного невежливо на полуслове прервав её: " А как вы думаете, они, эти, кто в деревянных домах, могут с такой силой чувствовать прелесть зимних узоров на стекле?!"  И вот здесь я получил: бабушка, мрачно уставившись куда-то мне в нос, медленно произнесла: "Нет. Им только холодно. А если не холодно, то они хотят всё время есть. А когда они в тепле и уже и есть не хотят, они хотят..." И она высказалась в том  смысле, что они, грубо и буквально говоря, хотят всё время сношаться (по её словам, "дай им волю и возможность"). Но весь непередаваемый  ужас ситуации состоялся в том, что она не произнесла грубое, вульгарное "сношаться"; она, сохранив формальный, грамматический признак этого инфинитива, предпочла выразиться в самом грязном, нестерпимо и непристойно нецензурном виде. А я уже во второй раз за этот вечер увидел блеск кровавых волчьих огоньков в Декабрьской тьме. Я от страха промёрз до костей: в тёмной комнате я - наедине с бабушкой, которая, будучи потомственной дворянкой, вздумала ни с того ни с сего перейти на мат и в упор рассматривает меня. Казалось, дом переворачивается и встаёт крышей вниз. Что мне оставалось делать? Я неопределённо прокашлялся и, чувствуя себя последним трусом, опустил в нижний правый угол глаза, с ужасом понимая, что выдаю своими пылающими щеками себя- то есть, то, что я дословно понял и слова бабушки, и то, что она поняла, что я правильно понял её.
Но и на этом не кончились мои мучения. В Декабрьской мути НОЧЕРА я вдруг в страхе сообразил, что старуха поднимает руку, доселе висевшую как плеть, и тянет её по направлению к моему лицу. Тут я не выдержал и визгливо, как баба, выкрикнул: "Гена!", зовя своего друга на помощь. Видимо, я очень сильно завизжал, поскольку тут же, сильно ударив дверью о книжный шкаф, на пороге нарисовался весь мокрый мой товарищ, а за его спиной  послышались спасительные взрывы абсолютно непристойного, развязного хохота. "В чём дело?" "Гена! Мне надо... Извините, пожалуйста, (бабушке) я так много времени отнял у вас на глупости..."
На кухне Гена заставил меня выпить рюмку водки (хотя у меня язва), после чего мы закурили, и я, осознавая всю глупость острых желаний всяких авантюр и приключений, задал глубокомысленный вопрос: "Откуда берётся блудливость в людях, проституирование в семейных парах - и именно не из-за денег, а из-за похоти?" На это друг мой, глубоко затянувшись американской вонючей сигаретой, выдохнул вместе с дымом ответ, потрясающий по своей ёмкости и весомости: "****ство, мон шер ами, берётся из одиночества. Да, оголтелого одиночества и холодной бесприютности". На что я ответил: "Это очень жестоко и несправедливо. Слишком тяжёлый ответ".  И, не выдержав, дал прорваться на волю чувствам после всех этих шоковых эпизодов, а именно: заплакал и пьяно уронил свой горячий лоб на прохладный локоть друга, лежащий на столе. Товарищ поцеловал меня в затылок.
5
На этом нас застукала девушка- хозяйка вакханалии, бывшего благородного собрания. Вся в испарине, красная и тяжело дышащая, она, демонстративно и с раздражением игнорируя меня, торопливо заговорила с моим другом: "Гена, Гена, посмотри, я что-то не понимаю..." И вдруг очень низко, совсем низко наклонилась к полу так, что упёрлась в него макушкой и руками. Как я понял, она пыталась встать на голову, но у неё ничего не получалось: она вертела в воздухе высоко задранным задом, вечернее платье беспощадно опускалось вниз к её, так сказать, талии, тем самым совершенно непристойно обнажая толстые бледно-белые бёдра, тем более, что она ещё пыталась всё время задирать ноги вверх. У меня только что распустившийся, а недавно до невозможности туго закрученный узел из тревог и ударных ситуаций моментально вытянулся со страшной силой в несгибаемую стальную струну, и я от обалделого ужаса вприсядку слетел со своего стула и забился  в угол за раковиной.
Товарищ мой спокойно отреагировал на мой страх: "Ну что! Это..." Здесь он выдал какой-то то ли японский, то ли индийский термин, который служил культурным эквивалентом (какая-то «кибадза»?) чего-то ещё более сложного... Удивительно, но этот термин тут же ассоциативно связался с грязным нецензурным словом, произнесённым строгой бабушкой поэтессы, хотя ничего неприличного для русского уха в нём не было - видимо, объединяющим оказался сам сопровождавшийся ужасом эффект. А явно слышимый грохот падения стульев и тел, раздававшийся  из комнаты, откуда прибежала девушка- поэтесса, давал понять, что все там находящиеся  также «вольно предались» освоению этого "культурного эквивалента".
"Сумасшедший дом», -  успел подумать я, и вдруг зависшее чувство расплаты, как;ой-то, за чт;о-то, стало мне явно сигналить, что оно сейчас и немедленно реализуется... Так и произошло: раздался сильнейший удар по окнам, вдребезги там, в комнате, разлетелось стекло, кто-то пронзительно завопил, кто-то возбуждённо и громко прокомментировал: "Смотрите, валенок!! Кто-то валенком в нас запустил!" Тут же перебили: "Свечи, свечи убери! Сейчас загорится же!!" В комнате включили электрический свет. Мы втроём вбежали в комнату, и я увидел, что все находящиеся, с красными лицами, мокрые, (видимо, на самом деле пытались коллективно вставать на голову) бестолково топтались в панической растерянности и истерике вокруг знакомого мне подшитого кожей валенка. Зверски холодный воздух бил со страшной силой в комнату так, что разлетались занавески и поднимались до потолка. Кто-то торопливо бегал, унося свечи из комнаты, кто-то пытался трусливо выглянуть в окно, дёргая шеей, будто ожидая, что сейчас ему в голову полетит нечто аналогичное. Все мы чувствовали себя как в осаждённой крепости, невольниками и несчастными заложниками хамской ситуации.
"Что здесь такое ?"- величественно обрисовалась в дверях бабушка. Ей, захлёбываясь от волнения и растерянности, стала объяснять то, что произошло девушка-поэтесса-внучка. Бабушка свирепела на глазах. "Сейчас материться начнет», - неуместно, пугаясь и стыдясь её и себя одновременно, думал я по своей нетонкой глупости. Но она скомандовала: "Сейчас же ступай, вызывай милицию, пока они там не разбежались!» - и исчезла. Все после её слов сразу будто освободились и возбуждённо загалдели, засобирались одеваться и на улице "надрать задницу" невидимой шпане... "Сейчас мы им устроим!» - воинственно неслось уже в коридоре. А взволнованный голос девушки останавливал не на шутку разъярённую топотню и толкотню в прихожей. Я же вдруг представил себе, как может выглядеть картина схваченного деда в окружении злобствующей толпы моих "эстетических" друзей. До невозможности противная и душераздирающая картина. Интуиция подсказывала, что они ни за что ему не простят собственный панический страх и будут требовать только одной платы - смерти. Самое ужасное - они могли это себе позволить в этой ситуации: кто будет искать всеми забытого и нищего деда?
Я выглянул в окно и поразился - грязная, ободранная толпа стариков как муравьи залезали друг другу на спины и лезли на второй, третий этаж нашего элитного дома. Поэтому я кинулся в коридор и громко заявил всем: "Зря торопитесь, их там больше! Ну вас на фиг, я остаюсь...  А так - идите, чтобы башку проломили. Они дом вообще штурмуют". 
Боевое настроение резко увяло. Все притихшие медленно поползли из коридора в комнату... Вскоре заделали окно подушкой, завесили его непроницаемо чёрной шторой. И для пущей безопасности выключили свет и зажгли свечи. Стали сообща ждать милицию. Странно, но в этот момент я осознал, что мой друг всё это время групповой суетни, беготни и всяких выяснений отношений отсутствовал. "А где это он?" - я тут же отправился его искать.
Комнат было пять, не считая всех прочих подсобных "удобств". Свет был выключен везде, все тихо ползали по квартире со свечами... Так и не найдя своего друга, я остался один в какой-то чёрной, глухой комнате и стал смотреть в окно. Звукоизоляция старых домов была что надо: бывших бормотаний не стало слышно вовсе, и в мёртвой тишине, в состоянии абсолютной, лучше сказать, глухоты и немоты, недвижности я вдруг понял, что во мне бушует собравшаяся в страшную сумму великая тайна. И даже не тайна - нечто потрясающее и ужасное, поражающее размахом и сложностью. "Надо ли сопротивляться тогда?" - думал я, но про себя-то я точно знал, что без моей личной инициативы ничего не случится. Что-то свободно-волчье всегда во мне просыпалось, когда наезжало на меня что-либо огромное и невыносимо тяжёлое. "Посмотрим, как будут дальше развиваться события", -  я был внутренне готов к неизвестности.
6
А между тем я всё больше стал понимать, на ЧТО я смотрю в окно. Это был какой-то скудный сквер со скамейками под деревьями, еле виднеющимися из-под снега. Мутная тяжёлая синева наваливалась на всё в этом сквере: на чёрные стволы и сучья деревьев и ветви кустарников, на белые сугробы снега. Только "луна как бледное пятно" давала всё это как-то различать, едва, видимо, проглядывая сквозь небо ночного Декабря, похожее на страшный и томительный рассказ с тревожным окончанием его. "Да, именно под Декабрьской ночной крышей и может происходить такая жуткая, неестественная возня» - думал я. Но, как ни странно, я, вспоминая свои сны, чувствовал, что стоит мне немного по коридорам пройтись, потом разбежаться, а потом оттолкнуться и - я лечу сначала очень близко к полу, параллельно ему, а потом всё больше набирая высоту.  Декабрьский ночной небосвод выманивал меня к себе, заставляя меня почти задыхаться в замкнутом пространстве. Печально, но и у небосвода всегда во сне оказывалась крыша, и я, тупо упёршись в обнаруженный угол головой, вяло терял ощущение полёта...  Я мрачно думал о собственности, жалости и любви, бесчувственно смотря  на то, как на скамейки в сквере пришла, судя по чёрным силуэтам, длинноволосая пара в шубах и закурила: огоньки сигарет ярко вспыхивали при затяжках в мутном сумраке. "Дамы, видимо, решили перекурить», - понял я, слегка ослабляя мысленное напряжение, машинально отводя от окна глаза...
"Да я знаю, о чём  ты сейчас думаешь», - прямо под ухом раздался голос друга. "Гена!» - опять как баба взвизгнул я, почувствовав, что от внезапности слегка описался в плавки, и от ужаса поставил ударение в его имени на второй слог: "Ген`a".
Этот великий ужас моментально перешёл в великую злость. "Ты можешь не пугать меня, гадина и дрянь!!"  На что мой друг довольно и тихонько захохотал. Но моё возмущение съехало при мгновенном воспоминании о моих личных выходках с "напугиванием"  друга.
"Ты не мог сразу дать о себе знать, когда я зашёл?! Чего ты спрятался тут?"
Когда я чуть успокоился, а друг своё отхохотал, я спросил его, о чём это я, собственно, думал, стоя в классической позе у окна. Он ответил, что открытые системы в отличие от закрытых всегда таинственны и всегда будут многозначны. "Тупость и достаточность никогда не будут приносить удовольствие. Да и вообще, самое интересное, что есть в жизни, это возня с заполнением объёмов, выравнивание их, опустошение и другие дела".  Вот о чём, оказывается, я думал.  Я ответил, что это слишком уж широкое замечание и оно может подойти к любому случаю или ситуации.
Друг на это заметил, что мне-то, собственно, никогда и не удавалось скрыть за своей чересчур открытой внешностью специфу своих переживаний: "Это на самом деле хорошо, на фоне уродов особенно, но самое настоящее дерьмо в тебе - это твоя необязательность. Иногда кажется, что у тебя совсем исчезает совесть. Будто все окружающие - просто говно, а ты не нуждаешься ни в ком», - такой вывод сделал товарищ, чем вверг меня в озлоблённое раздражение: "Да почему я должен быть доволен, когда мне лезут на голову!? Сам решу, кого приглашать в себя и в ком мне быть!  А тебе нравится, когда тебя домогаются, что ли?"
Друг: "Если домогаются, значит, радуйся: ты ещё нужен. Смотри, останешься, как какашка в снегу".
Я:        "Не буду я никогда какашкой, я разбираюсь с тайнами мира и с какими-нибудь результатами. А насчёт того, будут меня помнить когда-то там потом, у меня один ответ - мне этот мир нравится. И он меня иногда восхищает. И это всегда кончается тоже результатами. Конкретными!!"
Друг:    "Ну и рисуешь ты там, пишешь себе там - в стол, подмышку, в задницу... Ты делиться будешь?"
Я:       "Это всё уже потом. Сначала сделай то, что сейчас можешь. А ты что сделал?  Пьянку, бардак, детей?"
Друг:   "Я это делаю всегда для других, и меня радует одно - они на это время радуются. На это время они выйдут из ими объяснённого раз и навсегда мира, и пусть я в результате останусь шутом- онанистом,  они выйдут на что-то другое. Я не говорю, что они из-за меня будут меняться, но свою штамповку увидят они увидят точно. Сами! Ты же видел сегодня, что я заставил эту жопу в очках встать на голову! Ни себе хера, да?!"
И он, довольный, опять захохотал, а я смирился, холодно пристыженный. Выходило так, что друг действительно показал, насколько бескорыстие может быть бескорыстным. Поэтому я через некоторое время собравшись с силами и перешагнув самого себя, сказал: "Гена, я сто раз пытался перед тобой извиниться, потом я на самом деле понимал, что был дурак. Вот теперь извини".
"М- хм," -   отреагировал друг, представив так ироничное "ага". "Какой я всё-таки не тонкий и неумный», - с досадой подумал я про себя, хотя в запасниках оставил мысль, что всё это - для того, чтобы обмануть меня.
"Я пошёл стихи слушать, если она ещё прежняя», - заявил внезапно товарищ.
"Вряд ли..."- неопределённо сказал я, а потом решил поделиться: "Слушай, они все сегодня какие-то... Бабушка эта... Я  думал, она меня убьет".
Друг: "Она просто хотела  тебя слегка поприжать и потискать, а, может, и трахнуть".
Я: "Ненавижу!!  Мразь какая! Меня сейчас вырвет! Молчи!"
Друг: "А что  ты хотел? У дворянки климакс, а они и готовы были кидаться на своих дворников, конюхов, садовников, поваров..."
Я: "Я ей не обсЛЮживающий персонал, пусть вон идёт в эти деревянные дома к своему персоналу".
Друг: "Я уверен, она оттуда и не вылезает. Всех, наверно, изнахратила: и персонал, и бомжей, и бандитов... Я сразу догадался, когда ты как пробка вылетел от неё."
Я: "Дрянь какая. Что за гадость - соединять астрал и траханье!"
Друг: "Вообще ничего не понимаешь. Читай Философию Жизни Ницше, а ещё лучше - Розанова, а ещё лучше - Шмакова... Похоже, ты, хоть и когда-то там и учился в универе, всё равно неуд вечный".
Я: "Это ты был вечным неудом. И, кстати, неуд - это открытая система, неудовлетворённая - гордись".
Друг: "Гордимся вместе. Но неуд - это, извини, не неудовлетворённый, а неудовлетворительный, короче, неудачный, а неудачники - ещё лучше".
Я: "Неудачники или неудовлетворённые вечно… Какая разница! Мы с тобой ангелы, бесплотные и белые, следа не оставим на этой земле. Полетели, мышь летучая?"
7
И мы полетели. К собранию. Все сидели притихшие, и чувствовалось, что им собственная напуганность очень нравится. Они сидели, как мой друг когда-то, то есть, по-турецки, и в кружок, перед каждым стояла на блюдце свеча, а в центре этого кружка опять стояла девушка- поэтесса и шёпотом, с напряжением и готовыми прорваться в любую минуту слезами, со сдержанными всхлипами читала по-английски:
Хеар зэ лауд элэерэм бэллз!
Брэйзн бэллз!
Уад а тэйл оф тэрра зэй тэбьюлэнси тэллс!
Ин зэ статлэд иэр ов найт...
Хау зэй скримаут зэй ЯФРАЙД !! - э

В этот момент девушка, так и не сдержав себя, то ли подавилась, то ли всхлипнула от волнения и прервала свою декламацию. И в этот же момент кто-то (скорее всего, ненамеренно) по блюдцу чем-то металлическим издал этот самый "бэллз", и девушка, страшно вскрикнув, прижала пальчики к своим губам, как будто вызвала своими стихами то, чего она сейчас страшилась. Всё это действительно напоминало спиритический сеанс или какой-то старый польский фильм, что всё-таки меня не остановило выпендриться с озарившей меня догадкой в переводе с английского на русский язык; я, оказывается, достаточно громко обратился к другу: "Эта "тэбьюлэнси"- турбуленция, что ли?" Это совершенно не вписывалось в общий сакральный контекст, зависший над обществом посвящённых, и мой друг с известным  лёгким презрением ответил: "Да, вертулетка."
Девушка с гадливостью, в полглаза посмотрела в мою сторону, и, едва успев прошептать: "Господи, настоящий валенок, сплошной маразм какой-то.." , как произошло совершенно неожидаемое и абсурдное. В окно со страшным грохотом врезался теперь чётко видный, поскольку весь горел, валенок, теперь уже второй.
Пылающим поленом разнеся вдребезги второе окно, он с цинично деревянным стуком грохнулся в центр кружка, где секунду назад стояла девушка. Она же мгновенно вылетела из комнаты, как-то совершенно не по-светски вдавив в плечи голову и согнувшись в три погибели. Все (и я в том числе) были в страшнейшем шоке и, если точнее передать, в состоянии великого несчастья. Один мой товарищ умирал со смеха, комментируя необычайно быстрое бегство поэтессы почти со слезами: "Шустро как она!.. Вот бы по горбатине-то этим валенком!.." После чего я сам уже не смог остановить истерично громкий, во всё горло, смех. А тем временем все какое-то время носились по комнате и потом, сориентировавшись, бросились из неё. Остался только я, загибающийся от смеха, и мой друг, забивающий какой-то тряпкой- ковриком огонь. Потом мы услышали ответный  смех на улице: "С наступающим вас, сволочи!" - раздалось оттуда.  И Гена, заорав, как я понял, от восторга,  кинулся  к магнитофону и, лихорадочно порывшись в карманах, вставил в его внутренности какую-то кассету. Потом сел на корточки к магнитофону, отрегулировал, что через секунду также стало понятно, его на полную громкость, и из динамиков с дикой силой вылетел взбесившийся оглушительный чёрный металл. "Всегда  ношу при себе "Testament" на всякий случай громко мне в ухо пояснил друг.
На пороге возникла девушка-поэтесса и дурным от ужаса и злости голосом закричала: "Выключи, выключи немедленно!!  Ты совсем идиот, что ли?!!"  Товарищ вскинул высоко и хищно руки и, для вящей убедительности согнув в крючки пальцы, как когти, зарычал медведем  и сделал вид, что бросается за девушкой. Она, взвизгнув, тут же исчезла, а мы теперь на пару сгибались от смеха под сумасшедшую музыку.
Вскоре изнеможение опустошило нас  до дна, и друг сказал: "Ладно, хватит этого дурдома, пора завязывать". Потом он выключил магнитофон, и я сразу почувствовал невозможно ледяной холод в комнате. Мы как можно быстрей и качественней стали заделывать разбитое окно. Грязь была дикая: стекло хрустело, вода, раздавленные в крошки стеарина свечи, разбитые блюдца, отчаянно дымящийся и смердящий остаток валенка, который прожёг под собой большой напольный ковёр... "Я удивляюсь, как занавески не загорелись», - сказал я другу.  "Не занавески, а портьеры, ты не забывайся! А "занавески" свои можешь засунуть себе..."  Я тут же увидел себя со стороны с "занавесками", и у меня опять повторился приступ нервного хохота. Друг, польщённый тем, что его "остроумие" оценили, тоже захохотал. Потом опять мы вернулись в более менее спокойное состояние, и я спросил: "Как ты думаешь, нас ещё долго так будут бомбить?" На что мой товарищ ответил: "Свет надо выключить. Я только свечку найду. Сейчас я её зажигалкой..." Когда свеча загорелась, мы выключили свет и пошли искать кухню.
Найдя её, мы устроились за маленьким столиком, и друг, опустив плечо, прогремев где-то рядом с полом бутылкой водки, поднял её на поверхность и разлил в два стакана. "Не буду я её, у меня желудок". "Да ладно, не умрёшь ты, тут всего четверть стакана".
Потом я стал делиться соображениями: "У меня всё время такое ощущение, что всё это из-за меня.  А ты всё это обостряешь".
Друг: "Ты сам виноват. Рисуешь себе препятствия, какие-то скалы неприступные... Нет здесь ничего, успокойся. А вот когда успокоишься, тогда никто не будет бить валенками стёкла".
Я: "Так ты на самом деле думаешь, что я всём этом виноват?"
Друг: "Связь есть. Я тебе ещё свою, как ты сказал, турбулентную вертулетку не показывал. Хорошо так действует, очень наглядно, показательно. Я оставил её в прихожей, надо туда пробраться..."
8
"Сейчас мы им всем нарисуем... Забегают быстрее прежнего пообещал мне в прихожей товарищ, роясь в карманах своей шубы.
Я: "Куда уж и быстрей... И так не знаешь, куда деться, такой кошмар..."
Друг: "Куда-куда... Курица. Сам же кричал: "впусти его - впусти меня!" Раз уж начал, нет смысла останавливать".
Я застыл поражённый: "Слушай, я  'этого тебе не говорил. Откуда ты это взял?" Свеча в руках моего приятеля снизу освещала его лицо, и это дьявольское освещение нестерпимо пугало. Несколько секунд в молчании товарищ смотрел на меня, потом небрежно сказал: "Да ладно тебе.  Я  же говорил, что у тебя всё на поверхности - ничего про себя, даже фиги в кармане держать не умеешь. Ну и не говорил - а сам-то помнишь, точно, что не говорил?"
Я уже начинал сомневаться во всём ("кажется, сказал"), даже в себе, случайно бросив взгляд на круглое зеркало в прихожей. Из него смотрелся вроде бы я, но этот "я" в любую секунду мог самостоятельно себя повести, если я ослаблю за ним бдительный контроль хотя бы на мгновение. "Ну вот ещё, караулить своё отражение... Пусть делает оно, что хочет», - безвольно решил я. И с этого момента сорвались какие-то непонятные - последние сдерживающие крючки, всё поехало... Отражённое "я", хитро блеснув глазами, метнулось в темноту, за чугунный ободок зеркала, оставив один чёрный провал... Но это просто друг мой так развернул свечу, что освещение стало идти с другого места.
Наконец мой товарищ вытащил из кармана шубы свою штучку. Это был длинный продолговатый предмет, умещающийся в руке. Он напоминал нечто среднее между сотовым телефоном и пейджером, но с одной разницей, или отличительной особенностью: у него достаточно широкий  и длинный экранчик, и друг мой  его держал не так, как обычно держат сотовый - вдоль ладони, а поперёк. Потом друг мой нажал какую-то кнопку под этим предметом, и экран внезапно ярко засветился. На нём побежали, будто колышущиеся ветром ослепительно белые сеточки тюлей... Послышался из неизвестно где встроенного динамика быстрый и весёлый бег струн арфы. Потом это торопливое мелькание прекратилось, и очень чётко стал виден зимний лес в ослепительный зимний день - никакой синевы неба, сплошной жёлтый, лимонный и белый свет. Все ветви кустарника и деревьев были окутаны и защищены снегом и колючими ледяными иголками. Через секунду обозначилась за деревьями какая-то толпа людей в длинных белых развевающихся одеяниях. Скорей всего, они танцевали на зимних полянах. Опять побежали тюли, полетели сверкающие снежинки, и вскоре танцующие исчезли, а на экране стала проступать другая видение-картина: шахматные фигурки под деревом, удлинённые и стройно стоящие изящной группой у самых корней этого дерева, в сугробе. Они все белые - чёрных фигурок я не различил. Потом по низу экранчика вяло поползла бегущая строка из бледно-зелёных букв, похожих на толстых летних гусениц: "Танцы солнечных шахмат в зимнем лесу".
"Это моя почти составленная программа, - объяснил друг. - Шрифт только не получается".
"Это удивительно. Удивительное устройство», - только и смог сказать я.
"Вот тебе что-то наподобие развинчивающего открывателя. Был, так сказать, замкнутый чёрный ящик - становится белым. Не хочет,  а становится".
"Так это ты проделываешь в компании всегда с ним, с этим открывателем?" - внезапно сообразив, рассердился я.
"Ну не всегда, и то через карман. Но мне, по идее, большей силы и не надо, а то вообще все перебесятся. А с этими друзьями я даже и не пробовал, они и так повод идиотичный нашли собраться - сами готовы были лезть на стену. Ты, кстати, про наркоту не забывай..."
Мне стало очень интересно, и я предложил: "А давай в открытую на какую-нибудь, допустим, книгу наведём! Что, интересно, получится?"
"Ага, это очень, кстати, смешно, сам увидишь! А вообще, его куда угодно можно пристраивать, да хоть на картину, да хоть на бабушку твою, хоть на окно!!! Вот смотри сам", - и он навёл своё устройство на светлеющее замёрзшее окно на кухне.
Морозные узоры изображали скалистые обрывы и горы, и вдруг из-за будто бы положенного поворота выехал чёрный всадник на таком же чёрном коне и уныло стал плестись по самому ледяному гребню скалы. А я встревоженно и восторженно воскликнул: «Я видел его сегодня вечером, честно! В конце проспекта, только он был гигантским!» «Кого это ты видел? Его, что ли?»- ухмыляясь, спросил меня товарищ и вдруг неожиданно крикнул окну: «Эй, ты!» Изображение, к моему безграничному удивлению, отреагировало тут же: всадник остановился, поднял голову и повернул её в нашу сторону.
«Это ты сегодня по городу ездил?» - распираясь от смеха, так же громко спросил мой друг.
А всадник (и это было видно точно) остался явно недовольным тоном, каким его спросили.
«Как он может услышать? Он ведь еле виден. Скорее всего, он не понял, ЧТО сказали, он понял, КАК сказали».
И вдруг всадник решительно толкнул коня и достаточно быстро поехал к нам. Я почувствовал очень сильный непонятный морозный ветер – и со снежинками! – а узор на стекле, изображающий склон горы вдруг стал разворачиваться в нашу сторону. И вскоре чёрные стены прихожей и кухни стали растворяться в накатывающейся мутной и светлой пелене снега. Ветер теперь подчёркивал, что мы с другом составляем цельную единую картину с агрессивным всадником. Он же неумолимо твёрдо и быстро скакал к нам, всё увеличиваясь в размерах. Уже виделось его хищное и злорадное желание расправы с нами, так как он уже сильней настёгивал своего коня, будто боясь, что мы сможем убежать в последний момент, например, нырнуть в сугроб, из которого мы уже торчали.
«Гена, Гена, кончай, всё хватит», - закричал я, а он переспросил меня: «Что, расхотел общаться?»
«Да, конечно, не видишь, что ли?!»
Тут же я понял, что стою, чуть присев, в тёплой чёрной квартире и смотрю в сторону мутного окна на кухне.  Мне не хватало слов, но потом всё-таки решил как-то словесно отреагировать: «Ну, какой кошмар. Ну ты, вообще, даёшь… Интересно, что бы произошло, если бы он успел? Мы бы проснулись бы, да?» - спросил я товарища, машинально смотря вниз, ища и не находя сугроб.
« Да ничего. Урыл бы обоих прямо на месте. Остались бы на замёрзшем стекле в качестве мелкой детали, а потом при тепле растаяли!»
«Оригинально. Но, вообще-то, очень сильная шутка, и такая же очень дорогая».
9
«Пойдём лучше посмотрим на книги, » – предложил друг. И мы осторожно пошли по старомодно длинному коридору. Друг опять включил свои солнечные шахматы для поднятия настроения, и вдруг из-за угла какой-то комнаты к нам выбежала девушка-поэтесса. Мы слегка шарахнулись от неё в неожиданности. А она, плача, умоляюще, зашептала: «Гена, пожалуйста, не уходи сейчас! Всё так ужасно!.. Все разбежались, никого не найти, одна бабушка сидит у себя, будто чего-то ждёт, и не говорит со мной, словно я во всём виновата!.. Даже Эдик с Вампиром куда-то исчезли». (Честно говоря, я не разобрал имя последнего, кого знал очень плохо. Может быть, его звали Ампир или Эмир. Я  не помню ).
  А товарищ иронично спросил её: «А ты в ванную не смотрела? Может, они там чем-то заняты?»
«Как ты со своим товарищем на кухне, что ли?! - мгновенно превращаясь в стерву, агрессивно бросилась в атаку девушка. – Не трогай их, вообще не смей прикасаться к ним, это святые люди!»
Гена пожал плечами с большим равнодушием и в совершенной неопределённости, вроде того, что «я и не знаю их вообще». Но от девушки мы всё-таки успешно освободились надолго. Не найдя библиотечную комнату, мы зашли в комнату наугад и обнаружили шкаф, где стояло несколько книг вместе с посудой.
«Ну что там?» - спросил друг, когда я силился прочитать названия книг.
«Ничего особенного. Вот стихи Твардовского, Александра Трифоновича, вот роман Фёдора Панфёрова, толстый, «Бруски». Это соцреализм, неинтересно… Вот ЭТО может быть интересно: Лев Толстой, четвёртый том «Войны и мира», давай его!»
«Ну уж нет! – захохотал приятель. – Но если ты хочешь всю ночь бегать по квартире, спасая буквально свою задницу, то тогда конечно. Там такая горячая, с пристрастием, энергетика, потенциальная, зааккумулирована, что все показатели зашкаливает… Можно в космос на ней слетать и вернуться. Устройство не выдержит. А про соцреализм – это напрасно, это очень смешно. Давай этого  Панфёрова, ставь его в центр на стол. Смотри!»
И я, поспешно поставив в центр круглого стола книгу вертикально, отскочил от неё. Гена направил свой сотовый телефон на книгу. На секунду проступили буквы и проступил текст на экранчике.
И опять в эту же секунду экран почернел, а книга издала какой-то «тр-р-р» и, дёрнувшись, как живое существо, будто вспучилась, будто у книги подскочило давление.  И потом  с тихим отчётливым шорохом из страниц книги стали вываливаться на стол какие-то верёвки, осколки глиняных горшков, комочки земли, гайки… Некоторое время кучка мусора, образовавшаяся в пирамиду, так стояла, потом стала светлеть, мёртвенно светиться и начала формировать из себя нечто. Вскоре, как в мультфильмах из пластилина, получилась маленькая голова, старческая, с редкой седой бородой и напряжённо зажмуренными глазами. Потом голова всё-таки решилась их открыть и мутными от сна глазками стала меня рассматривать.  И вдруг совершенно неожиданно свирепо плюнула в мою сторону (я дёрнулся от неё) и пробормотала отчётливо: «Фу ты, господи, приснится же говнина такая…» А после этого тут же стала стремительно таять. Друг смеялся: на столе не осталось ни следа от нашего эксперимента.
«Ну что, говнина, понял? - хохотнул друг. – И вся песня – тринадцать секунд».
«Нет, не понял. Я не понимаю принцип действия твоего агрегата, а про назначение его вообще молчу».
«Долго объяснять. Ладно, давай что-нибудь действительно такое, интересное… Я там вижу Гоголя».
«Нет, нет, Гоголя не надо, вот не надо Гоголя!» – заторопился я, весь тут же покрывшись испариной.
Друг: - Ну тогда я ставлю на стол мой Testament, и посмотрим, что будет. Подходящий формат - как говорится, чем меньше блоха…
Я :  - Нет уж, ладно, давай Гоголя. Только сам после этого всё устраивай.
Друг:  - Да не бойся, Николай Васильевич  имел представление о дистанции, это тебе не контактный Лев Николаевич.
Я :  - Слушай, а если Достоевского поставить?
Друг:  - Сам будешь там, и будешь за Мышкиным ночные горшки выносить - навсегда. Это вообще типа эквивалентный обмен, один к одному. Затянет навеки, как в чёрную дыру.
Я в большой нерешительности взял тёмно-синий томик Гоголя, некоторое время вертел в руках в неопределённости и в сомнениях, но потом всё-таки выставил его также как и раньше вертикально на столе, раскрыв его для устойчивости.
Друг опять направил свой аппарат на книгу. К моему удивлению, на этот раз заиграла печально и торжественно музыка. Как я понял, это челеста выдавала что-то тяжёлое и легендарное. Опять побежал текст по экрану, раздувая буквы, а потом книга громко скрипнула, и из страниц вырвалась пика, миниатюрная, с цветным флажком у самого наконечника, какая-то чёрная клякса выпорхнула, захлопала крыльями и тут же исчезла. Потом стали выскакивать с дробным топотом какие-то зелёные человечки, дряблые и страшно тощие, как узники концлагеря, расправляя на ходу  такие же зелёные и кожаные, будто бы слежавшиеся и дряблые крылья. Шумно тряся ими, взлетели над книгой и испарились в темноте. Но я слышал хлопанье крыльев уже где-то у самого потолка. И это говорило о том, что они и не думали дематериализоваться. Потом из страниц томика послышалось звяканье мельчайших серебряных монеток, которые грудами стали сыпаться на стол. Внутри книга внезапно озарилась огненными вспышками, вырвался обугленный деревянный сук, опутанный дымящимися верёвками, раздался короткий и оглушительный визг и длительный вой – сук тут же затянулся со своими верёвками обратно. Растеклась лужа то ли крови, то ли вина – и по всему столу. Внезапно на эту груду монет упала свёрнутая кольцами гадюка. Громко зашипев, она развернулась из своих колец и, мрачно сверкая  зелёными огоньками- изумрудами глаз, поползла опять в страницы книги. Потом пополз то ли туман, то ли дым – но очень быстро растаял… Вскоре и серебро, и лужа –  неизвестно чего – исчезли, а книга вдруг стала тихо качаться, будто колеблемая ветром, и вдруг совершенно неожиданно  злобно и плотно захлопнулась и также с грубым ударом  намертво упала на стол.
«Вот с этим Гоголем самое интересное, - сказал мой друг, и, помолчав, специально медленно и торжественно продолжил: - Вся эта крылатая компания никуда  не исчезла, она здесь где-то крутятся, по всей квартире…»
«Зачем надо было их вообще выпускать? А если они на эту бабушку кинутся?! Инфаркт же будет!»- рассердился я.
«Ты совсем не знаешь её.  С ней-то как раз ничего не случится, а вот с психопаткой этой, шарлоткой…»
И не успел он закончить, как раздался визг из какой-то, видимо, комнаты: «Ой, волосы, волосы отпустите! Что это, что?! Что это такое?!»
«Ну вот, уже долетели до неё, даже договорить не успел. Побежали спасать эту дурёху».
Мы побежали на писк девицы. В коридоре мы сориентировались быстро, и, к моему вящему удивлению, выяснилось, что наша девушка сидела в той комнате, где валенками настойчиво били стёкла.
«Зачем она там? Собачий холод, грязь, темнота, вонь ужасная… Что её туда повело, что она там хотела, забыла?» - все эти ненужные вопросы слепо и бестолково пытались увязать с реальностью всё ненормальное, что было со мной этим вечером. Но в пребывании девицы в этой комнате несомненно чувствовалось что-то нестерпимое тёмно-похотливое, и это вызывало томительный страх во мне.
Я ожидал увидеть нечто похожее на летучую мышь, застрявшую в длинных шампунных волосах поэтессы, и приготовился уже распутывать их, на ходу прикидывая – руками или ножницами, кусается или нет эта тварь (я имею в виду порождение синего томика), и какие будут после этого объяснения…
Но то, что мы увидели, превзошло все наши самые смелые ожидания. Кто-то, со стороны улицы, грубо вцепился в волосы девушки, которая, видимо, неосторожно, очень близко подошла к окну. Стояла кромешная тьма, и мы могли всё это разобрать только при блёклом свете свечи и еле мерцающего отдалённого света фонарей за окном, на улице. И когда мы разобрались и бросились отбивать эту руку от несчастной девушки, с резким ударом окно, огромное, вертикально вытянутое, распахнулось, и на подоконник залез мне уже лично знакомый старик, чьи валенки таким странным образом оказались заранее в этой квартире. Сзади – и я видел это точно – его толкало множество чьих-то рук, неслась невнятным потоком нецензурная, исключительно грубая брань (вроде того, что « с жиру беситесь, суки!!!») А старик, с грохотом перевалившись с подоконника на пол, также, всё не отпуская волосы девушки, которая слабыми шлепками, попискивая бессильно, била его по руке, встал, наконец, и в упор уставился на меня. «Ну что? – вдруг спросил он меня. – И как тебе это?» А потом отпустил девушки и одним резким движением разорвал, как стало видно не только что-то наподобие пальто – шубы, не только рубашку, но и грудную клетку, и живот, потому что, как я увидел, из его развёрнутого, разорванного им самим, вывернутого  наизнанку, чрева быстро навстречу мне поползли бледно-серые и розовые внутренности этого старика. Они были живые, раздувались, увеличивались, стремительно двигаясь и дёргаясь, походя на  огромные щупальца осьминога или кальмара, трепетали, изгибались и явно пытались уже добраться с непонятной целью до меня, и практически заполнили собой всю комнату, поскольку я уже никого и ничего, кроме этого шевелящегося мяса не различал. Но в этот момент меня с силой схватил одной рукой мой друг, а другой – направил на это колыхание свой аппарат.
Тут же, как при видеозаписи с прокруткой назад, всё убыстрённо стало втягиваться обратно. Исчез старик, исчезла за окном толпа, и вся стеклянная мелочь – осколки на полу – точно, резко и чётко влетели в  разбитые места окна. С коротким всхлипом втянулись в темноту лужи ледяной воды, а занавески, как заключительный аккорд, медленно, в невесомости, тихо с потолка опустились и закрыли бестрепетно целые окна с весёлыми морозными узорами на стекле.
Девушка сидела на полу, раскинув, как маленький ребёнок, ноги в разные стороны и пыталась очень осторожно дотронуться до своей головы, будто не верила, что она всё-таки осталась на прежнем месте. Последним для неё, видимо, ударом было внезапное пикирование на её многострадальную голову нашей летучей чертовщины. Но на это девушка лишь слабо пискнула, а мой друг небрежно, одним ударом, взъерошив волосы девушке, будто дав ей подзатыльник, сбил эту тварь куда-то в темноту.
«Реверс называется, - он пояснил мне, указывая на своё устройство. – Кстати, работает лучше, чем сами эти прямые функциональные исполнительские команды. Наоборот – всё сильней и быстрей. Почему так?..»
Мы помогли девушке встать, и она без чувств упала на грудь моего товарища. Потом мы повели её в какую-то комнату. Друг уложил поэтессу на диван и всю укрыл толстым одеялом. Оставив её уже успокоенную и уснувшую, мы опять отправились таскаться по комнатам квартиры теперь уже разыскивать её друзей.
10
И только мы, скрыто гордясь своим благородством и мужеством, вышли со свечой в коридор, как в чёрной пропасти конца его с такой силой ударили входной дверью, что пламя свечи, мгновенно дёрнувшись, погасло.
«Зажигалку давай быстрей», – каким-то подавленным голосом-шёпотом забормотал товарищ. Я сам в волнении начал бестолково шариться по своим карманам.
А между тем явно стали слышны шаги по направлению к нам из этой темноты – тяжёлая, шаркающая кожа по паркету квартиры. «Ну быстрей давай, быстрей», – торопил друг сорванным голосом. Когда я всё-таки зажёг огонь, то по трясущемуся огоньку свечи в руках товарища догадался, что его также как и меня колотило от неожиданного страха. Друг резко направил свечу в темноту коридора – там никого уже не было, не были и слышны тяжёлые шаги. Будто этот, кто-то, за время нашего нервного копания завернул в неизвестную комнату. Мы, как мне показалось, довольно долго стояли с трясущимися коленками просто не в силах сдвинуться с места.
Нарушила нашу шоковую неподвижность бабушка, которая выглянула наполовину из своей, наверно, комнаты к нам, в коридор, держа в руках целый подсвечник из трёх свечей. Она кокетливо прижала пальчик к губам и сказала игриво пониженным, многозначительным голосом: «К нам не заходить», и опять втянулась в комнату.
«Ну естественно заглянем, раз так приглашают!» - довольно громко сказал мой друг, которому, видимо, было ужасно стыдно и неудобно (передо мной) за свой испытанный панический страх в секундной темноте.
Мы решительно пошли к той комнате, где была бабушка. То, что я увидел, в очередной раз меня совсем сбило с толку.
В центре комнаты, ничем вообще не освещённой, сидел мне уже до боли знакомый старик на какой-то табуретке, осторожно обхватив за талию нашу бабушку, которая сидела у него на коленях, но лицом к нему. На ней были непонятно откуда взявшиеся и совершенно неуместно на ней смотрящиеся синие тренировочные брюки из эластика с тройными белыми лампасами. Она очень осторожно и очень нежно разглаживала седые и грязные усы и бороду старика.
Но самое невероятное было то, что за ними был обширный, просто гигантский проём между двумя узкими вертикальными окнами. Весь  этот проём занимало чудовищных размеров лицо- горельеф, почти голова, болотно-зелёного цвета. Это лицо-голова глаз не имело, или они были закрыты, но рот был чёток, различим, поскольку губы шевелились, открывались. И тогда раздавался невообразимо тяжёлый голос-эхо. Время от времени голова-лицо просто превращалась в огромную заглавную букву «Д», потом возвращалась в прежнее несколько изменённое состояние (то примятые уши длиннее, то нос то задирался улиткой, то скручивался укороченным обрубком). После произнесённой фразы этой головы шёл быстрый обмен репликами, который произносился шёпотом друг другу стариком и бабушкой. Потом они замолкали, будто ждали, что опять выдавит из непонятной глубины эта голова-лицо, и опять быстро перешёптывались и так без конца… Было такое впечатление, что кто-то для кого-то переводил, комментировал, переобъяснял.
Потом старик повернул голову  к нам, и у него тут же исчезла верхняя половина головы, до носа, и к потолку  устремились тоже мне знакомые волокна из какой-то слизи или мяса, розовые и серые. Этого мало: пальцы на руках и ногах старика так же будто стали пускать какие-то корни, отростки. Они впивались в паркет, мгновенно опутывали собой всю бабушку и так же втягивались назад…
«Это что, голограмма, что ли?» – стал я говорить товарищу, но с тою целью, чтобы окончательно не стать идиотом в этой ситуации и произнести хотя бы что-то человеческое, так как просто разума не хватало как-то адекватно отреагировать на всю эту картину.
«Ну всё! Хватит! Ничего не понимаю! - сказал я, потому что вместо ужаса перед увиденным внезапно пришло обыкновенное раздражение, примитивное, облегчающе ясное и полностью уничтожающее вследствие этого тёмный страх, доселе захлёстывающий меня с головой. – Что за сумасшедший дом?!»                11
Я  решительно бросился в чёрный коридор безо всякой свечи искать кухню. Тут же её нашёл, скинул со стула какую-то кожаную запищавшую тварь и уселся за столом. Через несколько секунд за мной на кухню зашёл товарищ со свечой в руке. Опять опустив руку под столик, он выставил на его поверхность два стакана и водку, потом бросил на стол сигареты и спички.
«Да, это дело надо перекурить, просто так не разберёшься».
«Вот объясни мне, - сказал я, затягиваясь сигаретным успокаивающим дымом. – Эти бабы, что на скамейках, которые курили в сквере, разве они не сугубо реальные? На них дублёнки, и они плевать хотели, что с обратной стороны дом штурмуют какие-то бомжи и кидают в окна свои валенки, а потом ещё к тому же пускают свои кишки по квартире как змей». (И, кстати, я даже не сообразил, что друг не мог видеть, ЧТО именно я мог видеть в каком-то окне: я уже не знал, что говорить и что делать.)
Друг: - При чём тут дублёнки каких-то баб, которых ты там разглядел?
Я: - Это для вящей убедительности, чтобы доказать… И ты ещё – этот всадник, Парфёнов, Гоголь, какое-то устройство…
Друг: - Ну ничего не понимаешь! Вообще перестал соображать. Точно: тебе пить нельзя, ни под каким видом. Ты тупеешь прямо на глазах. Ты бы посмотрел, что с остальными друзьями сделалось! Ты думаешь, они на самом деле смылись? Здесь они все, все до одного! А ты даже не мог отметить для себя такой простой факт, что кроме этой девки и её похотливой бабки…
В этот момент раздался ликующий дребезжащий вой и с жутким грохотом упал где-то в комнате целый шкаф со стеклянным содержимым. Товарищ хохотнул и продолжил:
- …Кроме этой бабки нам больше никто не попадается на глаза?
Я ответил: «Во-первых, в квартире нет света и очень темно. Я это тоже конечно не понимаю, зачем все эти прятки. Во-вторых, объясни мне простую вещь: почему ты-то всё это знаешь? Может, ты просто прикидываешься? Или ты медиум, или чёрт- учитель- соблазнитель? Ты можешь ясно сказать  про себя и честно?!»
Друг: - Ты так говоришь, как будто мы первый раз сейчас увиделись и познакомились. А было-то это давно, когда я ещё под ёлочкой лежал в рекреации, в зимнюю сессию. В универе, помнишь?
Я : - Ты мне мозги не пудри. Говори, откуда всё знаешь! Или ты просто придуриваешься, что всё тебе заранее известно?!
Внезапно товарищ грубо дёрнул меня за руку и сказал: «Так, быстро с ногами залезай на стол или на стул, сюда эта мразь ползёт». И стал быстро залезать на свой стул, гремя внизу бутылками из-под водки.  Я тут же послушно забрался на стул, хотя равновесие в темноте было очень тяжело удержать, особенно после водки. А в темноте внизу ничего нельзя было разглядеть, но вскоре  совсем явственно послышался какой-то влажный шелест. Что-то тащилось, ползло по паркету, уронило бутылку, ещё что-то, пошарило, потёрло, слегка постукало собой по ножкам стола и стульев, массивное, слизистое  и объёмное, и опять уползло в коридор.
«Что это такое, а?» – стал я выпытывать у друга. На этот раз рассердился он и сказал мне грубо: «Ну мало ему, чего ты тут-то не понимаешь?»
Я : - Чего мало?
Друг: - Да ну тебя, придурок. Ты не слышал, как старуха на всю квартиру завизжала?
Я : - И что дальше?
Друг: - Да ладно, хватит, с тобой сам дураком сделаешься. Не буду я тебе очевидные вещи объяснять. Всё понять не можешь, что Декабрь, что Конец года! Конец, конец, ты хоть это понимаешь или нет ?!
Я : - Ты меня довёл!! При чём тут Конец года, при чём Декабрь, и что ему - кому мало ?!
Друг - Ему - кому! Твоя моя не понимает! Ничего уже не понимаешь! Всадника, значит, разглядел, башку этого старика, Никиты  Гурьянова, Парфёнова, разобрал, и не можешь сообразить!
Я  устало опустился на пол, опершись рукой о холодильник, и сел на стул, на котором прежде стоял. Потом опять закурил и сказал: «Да, видимо, Гена, это идёт какая-то чехарда слов с прямым и переносным значением слов. Это здесь такая теория метафор разыгралась… Я всегда знал, что слово само по себе очень таинственно и очень могуче, но не думал, что всё так извращённо будет представляться».
Друг, также уже сидя на стуле, изящно крутя сигарету в кисти руки, презрительно сощурил глаза: «Фу, какая мелочевка. Ты будто по верхушкам айсбергов прыгаешь».
«Хватит меня унижать, - прервал я его. – Может, мне и не хватает какого-то глубинного проникновения, но я доверяю ещё своим ощущениям и не шизофреник. А здесь какой-то бред ползёт за бредом, какие-то дурацкие галлюцинации, и всё это никак не может остановиться!»
Товарищ уверенно перехватил моё последнее слово: «И не остановится! И не кончится до тех пор, пока ты в состоянии белого ящика сам не разберёшься во всём».
Я  помолчал, озарённый смутной догадкой, а потом прямо его спросил: «Это твоя работа? Это ты со своим устройством со мной проделал, да?»
Друг отмахнулся от меня:  «Да при чём тут это! Таким устройством декабристов с Сенатской площади не вытащишь, пока всех не перевесят. Ну хочешь, сам посмотришь, где и как сейчас остальные?»
И он потащил меня показывать дружную прежнюю компанию эстетов – в ванную.
12
«Вот ты говорил, что это я тебя третирую. Да само это всё свершается – если хочешь такое слово».
Товарищ осветил свечой чёрную ванную. Там раздался тихий скрип, и я увидел, как две человеческие фигуры - светло-коричневые, абсолютно неразличимые в  тусклом свете (что лицо, что свитер, что пиджак) – медленно, будто вальсируя, стоят друг против друга и качаются как пьяные. Они как будто слиплись в единое целое.
А когда пламя свечи чётче обозначило их на фоне темноты ванной комнаты, меня продрал холодок омерзения: они будто состояли, эти две фигуры, из жёваной бумаги и картона. И эта масса, их составляющая, давно высохла и теперь только скрипела от их едва заметных покачиваний, как слегка поскрипывают корой два дерева в лесу, по воле судьбы выросшие вплотную друг к другу.
И когда свет от свечи показался им назойливым, навязчивым, эти две фигуры повернули в нашу сторону одновременно головы. Я готовился увидеть нечто страшное, наподобие того, что я увидел, допустим, в бабушкиной комнате… Но лица мне их показались почему-то обыкновенными, не пугающими, не какими-то страшными бумажно-уродливыми масками. Тем более, сильных эмоций они совершенно не выражали, только пытались, как пьяные, шевелить непослушными губами, будто силясь что-то выговорить. Но с артикуляцией у них ничего не получалось. «Лыка не вяжут», - почему-то вспомнилось мне.
И тут сверху, откуда-то с потолка, стала спускаться какая-то светлая изморозь, стремительно организуя ватную темноту в сверкающее множество кристалликов, и как острый сталактит начала будто ножом собой отделять эти две фигуры друг от друга. Масса, их составляющая, уже не скрипела, а визжала – меня прямо мороз драл по коже от этого нестерпимо неприятного звука. Вскоре одна из фигур, резко осев, оказалась на коленях, в темноте послышалось падение какого-то весомого куска, а другая фигура, механически тупо дёрнулась в противоположную сторону, безвольно ткнув рукой в нашу сторону.
«Гена, мне надо срочно остаться одному, извини», – сказал я  и направился по коридору искать любую комнату. Я  зашёл в одну и понял, что эта та самая первая, книжная комната, где я разговаривал с бабушкой. В этот момент я начал понимать, что мне необходимо одиночество, потому что вдруг почувствовал, что вот именно сейчас очень близко ко мне подошло ПОНИМАНИЕ, и абсурд и кошмар, мной наблюдаемые, через мгновение вдруг правильно расправившись, стройно организуются в истинное гармоничное положение дел. Я стоял у книжного шкафа и увидел, что приём двери в коридор засветился свечами. «Я же просил оставить меня в покое», – негромко сказал я, подумав, что это мой товарищ решил прийти за мной. Но эта оказалась бабушка в уже известных мне тренировочных эластиковых штанах. Она, неся в дрожащей руке подсвечник, стала приближаться ко мне. Внезапно она заговорила тихим и угасающим голосом, но очень чётко: «Ну что, поганец, тебе и этого мало, всё тебе не хватает!». При этом она бессильно трясла растрёпанной головой. («Кадавр», – подумал я в этот момент).
Сцена была неприятная и пугающая, но я оставался бесстрастным.
«Оставьте вы, - со спокойной злостью сказал я ей. – Я ужасно устал от вашего присутствия. Вы мне исключительно не нравитесь, идите к чёртовой матери".
«Как ты смеешь так со мной  разговаривать? – старушка была в явном шоке от моих слов. – Явился к нам в дом, а теперь встал в позу и посылает хозяев  к чертям! Это уже предел хамства!»
«Да потому что надоело. И вы меня сейчас сбиваете. Я прошу не дёргать меня».
«Ну стой здесь, стой. Наглец. Негодник». И бабушка, повернувшись ко мне спиной, пошла к выходу.
А я, упёршись лбом в какой-то фолиант, чтобы сосредоточиться, вслух выдал не вполне понятный самому мне набор слов.
Конец Декабря:
Это Слово, замёрзшее в Зиме.
Как хрустальная Решётка в нежной вате.
Раздуваемый порошок Мела в сугробы Снега.
На белой бумаге морозной плоскости
Сам устроится по законам
Великого Холода – и на стекло!
А чёрное Небо сделает всё как надо.
Оно беспощадно к словесным структурам
И соединеньям,
Так же как и  к людям,
В кромешной Чёрной Стуже шмыгающим.
Великий Всадник уже собрал своё войско
И несётся сюда!
(абсолютная импролвизация)
Я стоял с закрытыми глазами, но и так через минуту почувствовал, что кто-то из темноты коридора, по полу, внизу, вполз в мою комнату. «Знакомый шелест», – успел подумать я, и потом, чуть поколебавшись, открыл глаза и стал вглядываться в темноту.
13
Я держался рукой за стальной стеллажный угол, будто боясь потерять равновесие, как в автобусе – за стойку. Конечно, здесь, в этой ненормальной обстановке, можно было и привыкнуть ко всякому роду неожиданностей, но тем не менее…
Тем не менее я отчётливо разглядел благодаря мутному свету, словно выделяющемуся из окна в комнату, на уровне своего лица толстую, покачивающуюся в воздухе тяжко и весомо, голову гигантского дождевого червя (так я это объяснил для себя), чей конец был где-то, видимо, там, в глухой черноте коридора. Можно было очевидным образом заметить, что голова этого червя была толщиной с мою голову. Этот червь был абсолютно слеп, безух и безнос – гладок, как чудовище из фильма «Чужой». Только вместо страшной телескопической челюсти последнего у этого дождевого червя были аккуратные пухлые губки, которые, раскрываясь, обозначали безупречно ровную маленькую щель. Было такое впечатление, что эта слепая, безухая и безносая тёмно-бурая голова пытается что-то жалобно сказать, но, видимо, губки её и были только для того и предназначены, чтобы, чтобы что-нибудь пожирать, заглатывать, втягивать…
И словно в ответ моим мыслям эта гигантская голова такого же гигантского дождевого червя вплотную придвинулась к моему лицу и губ уже не сжимала, а держала их с чуть заметным судорожным напряжением теперь всё время открытыми.
«Ну что, приглашаешь? Втягиваешь? Впускаешь?» – с неуместной в этой ситуации иронией я стал зачем-то спрашивать этого непонятного червя. Тот внезапно, как в знак согласия, стал тупо кивать вверх-вниз соей тяжёлой башкой. Готов поклясться – в этом движении была несомненная уверенность в том, что меня поняли правильно.
«Ну что ж, видимо, выход или вход здесь только один, - сказал я громко червю. – Полезу».
И я обеими руками взялся за губки червя и стал их разводить. Те неожиданно податливо, будто только этого и ждали, стали разворачиваться совершенно свободно, и впереди, то есть, внутри этой головы, я увидел какой-то белый свет. Немного помедлив, я раздвинул то что можно ещё было назвать губками в свой полный рост и шагнул вперёд – в этот уже кристально-белый свет.
Я прошёл, таким образом, как мне это представилось, вперёд, и странные ощущения не оставляли меня и в дальнейшем. Везде раздавался еле слышный хруст белого полотна. Источник света я так и не смог определить вообще: кругом одно бледно-белое, и больше ничего. Масса этого бледно-белого мутным облаком обступала меня со всех сторон. Мало этого, она, эта масса, как бы всё время пыталась меня обхватить, всё время испытывая тенденцию придвинуться ко мне вплотную, и я тогда чувствовал, что это, белое – нечто влажное, совершенно без запаха, как простая, без примесей, вода и не имеет никакого вкуса. Всё это надвигалось на меня со всех сторон какими-то толстыми чередующимися слоями.  И через какое-то время я понял, что это было не чередование этих белых толстых наплывов, белых и влажных слоёв, которые я всё время вынужден был отодвигать от себя, чтобы оставить хоть какое-то личное пространство впереди себя, перед лицом, с боков. Это облако, гипотетическое, так как границ я его не представлял, перекатывается  само в чём-то и таким образом тащит и меня в себе. Понял я это, когда почувствовал, что двигаюсь, даже не делая шаги, то есть, даже когда не двигаюсь самостоятельно.  И потом внизу разглядел, как впереди меня бежит целая, можно сказать, стая зайцев: их хвосты и задние лапы вскидывались высоко вверх во время прыжков и доказывали почти несомненно, что они и тащили, наверное, всё это – надвигающееся на меня белое и меня самого – на себе куда-то неопределённо вперёд. А впереди себя, кстати, я практически ничего не видел, поскольку было одно это налипающее белое, сквозь которое, по моим представлениям, я различал впереди бегущих зайцев, сливающихся с этим белым.
«Может быть, это белое само вырождается в этих белых зайцев, в этот образ движения? А я просто сейчас являюсь, согласно Льюису Кэрроллу, обыкновенным свидетелем сна этого белого?» Я  решил теперь разглядеть не только то, что было опасно внизу и впереди, но и с боков, и над собой – эту наезжающую на меня среду. И точно: с боков  и сверху будто смутно мелькали неявные очертания совершенно непонятных белых птиц, чьи перья нежно время от времени настойчиво касались меня – и беспрестанно.
           «Что же тогда хрустит?» – только подумал я, и бесформенная белая масса опять совсем теряла конкретные детали, растворяя их в самой себе. Даже бегущие впереди зайцы расплавились в общей смутной белизне единого влажного потока. Я всё время ожидал приступа удушья – но дышалось сравнительно свободно. Я даже вспомнил свою личную особенность: я начинаю задыхаться даже тогда, когда лежу с головой под одеялом, чего совсем не могу переносить. Мне всегда нужно открытое, свободное пространство.
«Интересно всё-таки, что же это?»  Когда я прикасался пальцами этого белого, отодвигая его от себя, то всегда ощущал то, что ожидал или к чему был готов ощущать. Если белые пух и перья, то их, а если влажную белую ткань, то её. И ничего внешнего и самостоятельного.
            «Будто смотрюсь в зеркало и жду новый ответ на тысячу одинаковых вопросов!" Несомненно, нечто зеркальное в поведении этого тёплого и туманного белого ко мне было!
Но вот я успокоился и привык, и вместе с этим возросшим чувством уверенности возросла и дробность деталей в проступившей конкретике самодвижущегося белого. Впереди себя я увидел непонятно огромную луну, наполовину утонувшую в условном темновато-бледном горизонте сугробов. Я вместе со стаей зайцев к ней приближался, а она поднималась из этих сугробов к нам навстречу и всё расширялась. Наконец, выросла до размеров моего роста или чуть больше в диаметре и внезапно померкла, а я оказался стоящим почти вплотную с белой мохнатой и такой пушистой лошадкой-пони. Зайцы растворились. Лошадка стояла, опустив голову, будто всматриваясь в сугроб, что бы такое пожевать. Я почему-то принял её за что-то музейно-чучельное, но она внезапно подняла голову и покосилась на меня. Глаз у этого пони был светящийся бледно-розовый, и зрачка не было. Можно было решить, что это бельмо, если бы глаз буквально не светился как бледно-розовая лампочка.
«Мне что, теперь на неё залезть надо и дальше на ней ехать, так что ли?» В ответ на эти мои мысли пони вдруг раздражённо дёрнул задними ногами и переступил ими то ли в сугробе, то ли в шевелящемся белом полотне.
             «Нет, видимо, не надо», - передумал я, испугавшись, что лошадка сейчас начнёт лягаться при моих попытках забраться на него верхом. И здесь опять по низу пошло влекущее движение, заструился уже знакомый мне тёплый и влажный белый холст, куда-то в сторону от этого пони, и я послушно опять стал совершать в этом направлении символические шаги, по ходу дела опять разгребая вокруг себя наволакивающееся на меня белое. Я всё больше отходил от пони, а когда обернулся, то увидел опять ненормально огромную луну, усаживающуюся в свои сугробы, а лошадки уже не стало.
«Пони этот и есть эта самая луна», – решил я и скоро впереди себя увидел новую луну, проступающую в волнах беспокойного белого полотна.
«Интересно, а что за луна будет на этот раз, какое там животное?» – уже забеспокоился я, уже вспоминая белых акул, снежных барсов и бенгальских белых тигров, а также серебристых «шокалов», согласуя зооморфные образы с белым цветом. Но когда эта вторая луна также была раздута до моего роста, вместо чего-то анималистического меня, оказывается, ожидал вполне стандартный, заурядный снеговик, большой, выше меня ростом, с абсолютно знакомой, узнаваемой атрибутикой. То есть, он состоял из трёх  белых шаров, из которых самый маленький был верхний. Но на этом известные сходства и кончались: оставалось впечатление какой-то незавершённости, недоделанности, так как традиционной метлы, ведра и морковки не было. Вместо глаз, где ожидались угольки, носа и рта были только подчёркнутые провалы. И они, эти провалы, заставили меня всё-таки проверить эту непонятную фактуру тактильно, ректально, на ощупь.
«Если это мне представлено снеговиком, а не живым опасным пони, то я и должен почувствовать знакомый холод Зимы и влагу на пальцах от прикосновения теплоты. Если это снег, то он и должен таять как снег, а то не поймёшь, что вокруг».
Но как я только прикоснулся к щеке снеговика ладонью, то тут же отдёрнул её как при ударе током, даже не успев разобрать, холодный снеговик или нет, так как почувствовал совершенно живое движение своей ладонью каких-то белых организмов, при моём прикосновении зашевелившихся моментально.
«Черви!» – мелькнуло в голове, и тут же еле слышный хруст полотна в одно мгновение подскочил до почти оглушительного треска, и с эхом, и меня с силой потащило, как я понял, в обратную сторону. Влекомый общим, мягко толкающим меня потоком, я только лишь мельком, ради любопытства, оглянулся и опять увидел садящуюся в сугроб луну, стремительно уменьшающуюся в размерах. Впереди зачернело, хруст достиг предела силы звука, и меня как будто вытолкнули назад, в чёрную комнату. Только я теперь стоял не спиной к книжному шкафу, а лицом к нему, будто неизвестно когда и как развернулся на сто восемьдесят градусов…
«И что, долго мне ещё ждать?» – негромко спросил меня товарищ за спиной, вдруг тоже когда-то оказавшийся в одной комнате со мной.
«А чего ты ждёшь?» – от неожиданности задав уместный вопрос, как будто за последние минуты со мной ничего не происходило, я повернулся к другу. Здесь я увидел, что он держит в обеих руках какие-то большие колбы, стеклянные и наполовину заполненные какой-то белой мутной жидкостью, прикреплённые друг к другу тонким металлическим штативом как в химических лабораториях. Их, эти колбы, также соединял хитроумно встроенный в них шланг, толстый, пластмассовый, прозрачный и гофрированный.
«Ну хоть шланг этот держи, неудобно же нести их в ванную, они тяжёлые! И делать им здесь нечего, и эксперимент маленький сделаем с ними».
Я направился вслед за другом в ванную, держа как шлейф или фату новобрачной этот шланг.
«Давай зажигалку»,  –  сказал товарищ, а сам закрепил штатив с колбами за крючок в стене над самой ванной, извлёк неизвестно откуда взявшиеся две спиртовки и поставил их под колбами на дно ванны. Потом поджёг их моей зажигалкой и сказал: «Смотри, что сейчас будет. Только глаза старайся слегка прикрывать».
И я стал смотреть, как медленно стала нагреваться жидкость цвета мела. Вначале она зашевелила своей поверхностью, потом пошёл какой-то белёсый дым.
«Вот почти сублимация, по Фрейду или по химии. Следи за шлангом, он сейчас начнёт двигаться – чтобы в лицо не попало». Из шланга, лежащего неподвижно, стал вытекать непонятный белый, почему-то посверкивающий фосфорными искорками, дым, застеливший вскоре всё дно ванны. Но уже через минуту жидкость бурлила, вспучивалась, мыльные пузыри в колбах, лихорадочно и стервозно трясясь, лопались, а шланг удивительным образом грозно, как кобра, поднялся над нашими головами и уже пускал белый дым без всяких блёсток. Запах был какой-то странный – нечто наподобие земли, до такой степени промёрзшей, что она уже немного пахнет сладкими шоколадными плитками. В любом случае ничем горелым неорганическим не пахло совершенно.
«Вот, сейчас… Будь внимателен, осторожно!» – тихо сказал друг, и я увидел, как в колбах, внутри бушующей меловой пурги, образовались два светящихся шарика, которые внезапно ринулись из своих колб в единый шланг навстречу друг другу. Раздался оглушительный хлопок, как при электрическом замыкании, и с этим хлопком из шланга вылетела со звуком пробки из горлышка бутылки светящаяся белая масса, которая смачно влепилась в потолок ванной. Шланг после этого какими-то пульсирующими волнами начал выбрасывать белые массы, всё более тусклые по сравнению с предыдущими - в прямой ниспадающей арифметической прогрессии – и вскоре заплевал не только потолок, но и все стены, полотенца, махровые халаты, круглое зеркало…
Мы хохотали с другом во всё горло, потому что было смешно наблюдать за независимым поведением шланга, живым и агрессивным. Нас, к тому же, смешила сама мысль, что мы испакостили так оригинально этим белым ванную поэтессы и её бабушки.
Раздавались густые шлепки, летели в темноте светящиеся мёртвенной белизной брызги. Вскоре шланг, проплевавшись, безвольно упал на дно ванны. Но друг почему-то не стал убирать спиртовки из-под уже закопченных, раскалённых колб. Я уже сделал движение убрать их, опасаясь, что стекло не выдержит и разлетится – а это уже было бы настоящим серьёзным хулиганством с нашей стороны – как столкнулся с взглядом друга. И «слова замерли у меня на устах»: я впервые испугался своего товарища. В его глазах откровенно блеснул какой-то кровожадный, злобный, бешеный огонёк.
«Не смей, » – вот что сказал взглядом мой друг. И стал растерянно смотреть на содержимое колб. А оно вдруг потемнело не чёрным, а красным, и я догадался, что в колбах уже беснуется настоящая тёмно-багровая кровь, пузырится и рвётся наружу. И теперь я уже с ужасом увидел, как из ванны нам навстречу медленно поднимается тёмно-кровавый, будто не пластмассовый, а металлический, несгибаемо прямой шланг, готовый уже стрелять в окружающее кровью.
«Гена, ты сейчас всю квартиру в крови утопишь», – не выдержал я.
«А тебе что, жалко стало кого-то?»- в упор и свирепо спросил меня друг и всё-таки захлопнул огонь в спиртовках. Шланг тут же упал, исчезло кровавое свечение в колбах, и мирная белизна раствора в них тут же закачалась – будто ничего и не было. Только остались темноватые серые пятна на белом потолке и стенах. От этих пятен явственно несло плесенью и грибами.
Я  медленно, оставив друга в ванной, вышел в коридор. Ощущение того, что я уже нахожусь, в интуитивном пускай, но абсолютном понимании того, что же на самом деле происходит, всё больше усиливалось.
14
Уже смело подходя к окну с морозными скалами и обрывами, я всё понимал или догадывался, глядя на холодные узоры на стекле. Я  жаждал, чтобы сообщить о своём открытии, такого же открытого пространства как освобождающего стакана воды!  И моя жажда должна была удовлетвориться видением всего ночного пространства Зимы – без конкретной пьяной вони и затхлых кухонь. Понятно, что сначала всё в первую очередь из себя, из своего внутреннего, а потом уже чистят внешнее пространство и разгребают прокуренную грязь на выход. Я шагал к окну в надежде запустить ход этой внутренней развёрнутости.
И словно мне навстречу что-то массивное, гигантское со свирепой силой надавило на окна с внешней стороны. И я впервые увидел, как в реальности воплощается метафора «внезапно врезал сильный мороз». Это был именно такой страшный холод, надвинувшийся на окна квартир. Это были никакие не мультяшные или кинематографические штучки – я увидел своими глазами, как моментально на окнах появились узоры мороза, но не единомоментно и сразу во всех местах, а как бы валиком прокатило снизу вверх и слева направо.
«Это его дактилоскопия, » – понял я, думая о Зиме и в мужском, и в женском роде.
«Интересно, чем это но приложился к окнам – ладонью, пальцем, ногой, щекой?» – успел я ещё подумать, и меня вдруг отбросило от окна необыкновенно легко, как пушинку, а в окно стали биться снежинки и какая-то снежная пыль. И  я, пролетев спиной вперёд несколько метров, влип, как мне представилось, в стену, на которой ещё не засохла та белая слизь, полученная нами, так сказать, в лабораторных условиях. Эта слизь оказалось высокой силы клейкости и прочности. Но прилип я к стене коридора, в котором странным образом на стенах была эта слизь, как-то очень странно: не стоя, вертикально, а горизонтально, параллельно полу.
«Сиди уж в тепле, » - как мне показалось, отпустили негромко за окном пресловутое высказывание. Я  ещё не успел опомниться, как неожиданно из комнаты бесшумно выплыл мой друг и девушка-поэтесса, причём она держала моего друга под руку, а в другой держала бабушкин подсвечник. Проходя мимо меня, товарищ буркнул: «Оставил меня!?», а девушка негромко хмыкнула, слегка покосившись на меня. Следом за ними летела какая-то крылатая дрянь, вибрируя крыльями и кожей в воздухе как стрекозы. Так они продефилировали на кухню. Я услышал, как друг там, на кухне, отодвигает стулья, они усаживаются и потом о чём-то говорят громким шёпотом. Вроде бы договорившись, они ненадолго замолчали.  И потом из кухни высунулся мой товарищ и сказал мне: «Всё с тобой решили! Теперь можешь падать!»
Он опять нырнул в кухню, а я тут же слетел со стены и достаточно больно всем весом ударился об пол.
«Хоть бы предупредил, скотина! – громко сказал я. –Что еще за «решили» такое?!»
«Хорошо, я всех собираю тогда, » – также громко сказала моему приятелю, находящемуся на кухне, девушка, выходя в коридор. И она, с фантастическим достоинством, на полуцыпочках, стараясь не шевелить отутюженной попой, ушла в темноту коридора, даже не взглянув на меня.
«Гена! Где ты там?!» – я был в тревожном предчувствии, но этот змей даже не откликнулся. И вот тогда, там, в конце коридора я услышал шорох приближающихся ко мне шагов. В коридоре шла целая процессия – компания эстетов, в полном составе. Они несли перед собой деревянный круглый стол, а впереди шла девушка, неся в руках нечто наподобие колючей короны. Всё это тащилось прямо ко мне без слов, и я в этом месте испытал поистине самые страшные минуты моей жизни. Это и вправду походило на какой-то ночной кошмар, но я не спал! Всё это действительно происходило, и самое жуткое, что, похоже, я становился не просто сторонним наблюдателем, а главным персонажем или всеобщим объектом рассмотрения.
В этот момент из кухни вышел мой товарищ и сказал: «Что, захотел на свежий воздух? Выйти, так сказать, в пространство, наружу?» Процессия остановилась, а приятель подошёл ко мне, взял за руку выше локтя меня и сказал: «Пойдём к ним, а главное – ничего не бойся. Считай это дурацким розыгрышем». Я всегда и всецело доверял другу, потому что его лучшее качество – это абсолютное отсутствие подлости и лицемерия по отношению ко мне. Мы спокойно подошли к процессии.
«Шутка так шутка», - подумал я. Эдик с «Вампиром», уже вполне нормальные, опустили на пол этот столик, и я увидел в центре его круглое перевёрнутое блюдце, вокруг которого были расписаны в алфавите буквы, а также цифры в арифметической прогрессии.
«Садись прямо на него», - сказал мне друг мне. И я сел на блюдце, а окружающие образовали вокруг меня правильное кольцо, взявшись за руки. Вдруг в этот момент (все прямо дёрнулись) заорала девица, как я понял, вызывая кого-то. А я вдруг почувствовал, как блюдце подо мной задвигалось, совершая вращательные движения, и я стал не просто двигаться, а вертеться на столе, согласно инициативе блюдца подо мной!
«Зачем меня-то посадили, им же никаких букв и цифр не видно!» – крутясь с блюдцем, успевал думать я, хотя на лбу у себя чувствовал постоянно меняющееся  тепловатое свечение.  И решил про себя, что, видимо, все ждут, что в меня вдруг вселится вызванная из мрачного хаоса чья-то душа.
Но девица, прокричавшись, вдруг замолчала, и блюдце остановилось, а она торжественно водрузила мне на голову эту импровизированную корону.
«Всё, он готов», – негромко сказал мой друг, и меня вся эта компания подняла вместе со столиком и блюдцем в воздух. И мы двинулись, как я понял, в самую большую комнату. Там меня, опять же, со столиком и блюдцем водрузили на большой письменный стол, стоящий у окна, спиной к нему. Потом все уселись на колени рядом с этим столом, кроме моего товарища, который остался стоять как раз напротив меня.
Некоторое время он будто рассматривал меня, потом громко вздохнул, сказал: «Всё, запуск, пошёл», и с силой толкнул меня прямо в это окно. Я даже не помню от неожиданности те ощущения, когда разбивал спиной раму, стёкла, как летел в зверский холод, как падал в сугроб. Восприятие ко мне вернулось, когда сверху мне друг стал кричать: «Беги, быстрее давай, туда, туда, и до конца, до самого конца!!!» – и указывал мне направление на деревянные халупы. Из разбитого вдребезги моей спиной окна торчало ещё несколько встревоженных голов.    
15
И я побежал, куда указывал мой друг, то есть, на те самые деревянные домики, что были через дорогу. Они располагались, как я понял, на каком-то неопределённом склоне. То есть, этот элитный дом стоял на возвышении, и я теперь несся достаточно свободно под гору в жёстком зимнем ночном холоде в той одежде, в какой был в квартире. И холод уже через секунду дал о себе знать. Я раньше никогда не анализировал его движения по своему телу. Он же начинается снизу, медленно поднимаясь, забирается всё выше. Широкие лапы холода обхватывают ноги, сжимают со страшной силой коленные чашечки и подбираются к животу. Это методичное и жестокое продвижение ледяной стужи по мне даже и не обращало внимания на мой бешеный бег, который мог бы, вообще-то, меня разогреть. Но, видимо, я был слишком легко одет. А деревянные дома, всё скатывающиеся вниз, и не думали кончаться. Это был настоящий деревянный город из забытых избушек, сараев, пристроек и совсем ветхих развалюх, которым и названия не было. И вот наступил момент, когда я не смог бежать: я стал застревать в сугробах на улочках – снег здесь никто не убирал, наверно, с начала  Зимы. Коленные чашечки уже давно превратились в хрустально хрупкие объекты, которые я нёс с большой осторожностью, боясь случайно разбить. Тем не менее, верх мой был в горячей мокроте от бега.
Но когда я окончательно выдохся, стало ясно, что я в мучительном ожидании  завершения добрался до края этого деревянного города, хотя организм мой отказывался верить этому факту: слишком  было высокой твёрдости натяжение этого ожидания. Я буквально пробрёл, протащился в какой-то двор, чёрный и беспросветный, но от которого исходило нечто похожее на тепло. И это подтвердилось.
«Всё теплее, почти горячо, вот, вот, ещё, горячо!!» И я оказался в какой-то тесной избушке, пройдя непонятно через какие двери: всё было в таком развалившемся состоянии, что интерьер совершенно вольно, безо всяких культурных условностей, переходил в экстерьер и обратно… Я  не оговорился: как живому организму я присваивал характеристики, оценки этих деревянных сооружений.
Как оказалось, в этих тесных внутренностях почти тёплой черноты – холод стал съезжать вниз. Внезапно высветилось еле заметное окно, и спустя несколько секунд я мог уже различить огромную железную кровать старинной эпохи – с железными шишечками и пружинной сеткой. Эти пружины давали о себе знать, поскольку вместо неясной груды хлама, сваленного на кровать, на ней явно кто-то лежал и тяжело ворочался.
Вскоре я совершенно явно разглядел стоящие рядом с кроватью до боли знакомые и надоевшие мне валенки.
«Старик!» – мелькнуло озарение, и тот час в ответ тот, кто лежал на кровати, развернулся и, как я разглядел, лёг на спину. Это был действительно тот дед, которого я видел у дома, в доме со старухой… Он медленно рукой вытащил свою бороду и распушил её поверх одеяла. А потом со скрежетом потянулся и выставил наружу по направлению ко мне свои невероятно огромные подошвы. Они были подобно высохшей древесине – коричневые и потрескавшиеся – и к тому же скрипели при самом лёгком движении ног деда, который смирно не лежал, а всё время шевелился и, наконец, пальцем одной ноги поскрёб с совершенно деревянным звуком подошву другой. И в этот момент с последним движением ног деда, я увидел, как из одного валенка стал подниматься светло-зеленый дым. Я не мог поверить своим глазам: дым скоро обесцветился, и из валенка совершенно очевидно стал вылезать тощий, одетый в невообразимое тряпьё мальчик карликового роста – размером именно с этот валенок. Он абсолютно беззвучно выполз, будто вылился наружу, заструившись к дедовым ногам, вдруг неожиданно вытащил светящийся зелёным, как змея, длинный, в свой рост, язык и стал тщательно вылизывать деду его гигантские, древесной коры, подошвы. Старик же принялся тяжело и мучительно охать, будто собираясь, но не желая того, подняться. И действительно, стали происходить изменения.
Кровать, вернее, только верхняя часть её, та, где лежала дедова голова, стала подниматься, нижняя же оставалась на месте, но раздавалась вширь. И вместе с этим стали происходить другие изменения: оконный просвет стал также подниматься вверх, будто и окно стало расти в высоту и чуть расширяться. Так же стали незаметно исчезать шероховатости и детали тряпья, будто всё стало приобретать твёрдый и строгий вид. И вскоре дед уже оказался в некоем сидячем положении, а с его колен с грохотом на пол свалился обширный поток чёрного бархата. Я был настолько прикован к этим удивительным изменениям, что даже не заметил, убрался ли этот зелёный мальчик из-под ног деда или где-то там и затерялся, погребённый под чёрным бархатом. И в этот момент я понял, насколько старик стал ненормально высок – в общей сложности он был выше меня, и в сидячем положении, раза в четыре.                16
( финал )
И вот, на фоне смутно мерцающего высокого, будто стрельчатого, окна я ясно видел восседающего деда в глухом чёрном платье, а на голове у него тоже явно что-то посверкивало – то ли серебряное, то ли ледяное – искры перебегали от едва заметного шевеления головы старика.
В напряжённом коротком молчании я стоял и смотрел на старика, который будто не замечая меня, склонил голову и смотрел, видимо, куда-то вниз. Лица его не было видно совсем, только седые волосы его огромной бороды едва белели на фоне непроницаемо и угольно-чёрного бархата.
Внезапно он развернул в мою сторону голову и сказал совершенно обыденным голосом, без всякого тяжёлого баса, без эха, просто так: «Посмотри там, в углу, может, что найдёшь что для себя». Такой спокойный, разговорный строй речи моментально подействовал на меня, и я тут же направился в этот неизвестно известный угол и обнаружил дверь какой-то каморки. Открыв её, я ясно увидел сваленный в угол редкий старинный и военный хлам: это было воинское снаряжение неизвестно каких времён – скорее всего, всех времён – мечи, каски, арбалеты, копья, обломки щитов. Выбрав себе весь почерневший меч и арбалет, я уже точно знал, что делать. Мне надо было идти – и это было ясно – в направлении к тому дому, где я был раньше. Выйдя на занесённую снегом улицу, я увидел, что вместе со мной ползут какие-то старики, дети – чёрные фигуры в развевающемся на ледяном ветру тряпье – и тоже к дому.
«Но почему именно дети и старики, и именно они? – спрашивал я сам себя, но тут же находил ответ: - Дети же это бесконечные новые ключи, а старики – постоянные неизменные замки!» И тут же продолжал думать дальше: «А как же тогда остальные? Женщины? Мужчины? Они что за образования? Усреднённое между ключами и замками! Двери! Продажные, проституирующие Двери!»
Ног я внезапно не почувствовал, будто оторвался от земли, и, машинально взглянув вниз, увидел под собой непроницаемо чёрного коня. Я взвизгнул от восторга, ещё бы! Первый раз в жизни ехал верхом! И, оглянувшись по сторонам, заметил, что все, кто шёл со мной рядом, тоже не идут, а скачут.  Но странное дело: старики были, как и я, на конях, а, как я понял, дети – на необъяснимо огромных чёрных лохматых собаках и огромных гладких чёрных кошках.
Оценив, наконец, всю ситуацию в целом, я понял, что скачу в самом центре необозримой чёрной армады, впереди которой, возглавляя её, скакал мне известный дед,  у которого я умудрился в своё время побывать внутри половых органов.
Получалось так, будто мы всей этой ордой несёмся на штурм этого дома, тем более, что гигантский дед внезапно и агрессивно откинул в сторону руку, в которой, как луч, засветилась длинная белая сабля. Всё чёрное воинство сделало то же самое, и я, согласно общему движению вскинул над головой свой меч, который странным образом превратился в ослепительный белый клинок.
Клинки, кругом белейшие клинки, вздетые в воздух Зимней ночи в чёрном, несущемся войске! А в тёмном, глухом небе, пугающе огромном, стали вдруг проступать как на полотне перед чудовищным кинопроектором различные гигантские картины: карточный стол, свечи, группы взволнованных людей в офицерских, гусарских одеждах, которые бурно что-то обсуждали – беззвучно. Потом выступил, как в негативе, белый дворец на чёрном небе, потом ветки и мосты, узорные силуэты чёрных чугунных фонарей на фоне мёртвенно белой ледяной реки…
Всё это необъяснимым образом волновало и воодушевляло – возможно, из-за таких жутких масштабов проекций-картин, возможно, из-за того, что сами эти картины явно на что-то намекали…
Мы подлетели к дому, который вдруг оказался как будто где-то снизу, а мы сверху, будто скакали уже по воздуху. Я явственно разглядел окна нашей квартиры, из которой шёл тусклый вечерней настольной лампы. У окна вначале стояла целая толпа, тревожно крутя шеями, всматриваясь в нашу сторону. Но при нашем стремительном появлении все бросились куда-то вглубь комнаты, а у окна я чётко увидел прыгающего в восторге приятеля, который что-то кричал мне, видимо, высмотрев меня, и махал рукой.
Но мне гордо было не до него, так как мы взлетели над домом, перепрыгнув его, собираясь чёрной бурей нестись дальше. Но от этого прыжка я упал спиной на лошадиный зад, за секунду зафиксировав бездонное чёрное небо в острых, бесчисленных и мелких звёздах. И уже через мгновение понял, что, поскользнувшись, достаточно ощутимо и больно ударился коленом о ледяной тротуар – у меня даже слетела шапка. Я поднял голову и увидел седобородого грузного высокого старика, который с лёгким, едва заметным раздражением (видимо, я прервал своим падением его значительный и глубокомысленный рассказ) ждал меня. Я, поспешно водрузив шапку на голову, оправившись, побежал, прихрамывая, за ним. Понятно, что интересный, увлекательный разговор будет долгим. И между делом торжественно думал:
Вечная песня Холоду, Снегу, и Льду,
Убивающему, Освобождающему и Очищающему
Для!
Вечная песня Зимней Ночи,
Точного места не знающей
Никогда!
Вечная песня Этому Времени Года,
Начинающему и Утверждающему Всё Новое
И Всегда!
Вечная песня Морозной Тайне,
Приходящей и Неизбежной
Навеки!
(абсолютная импровизация)

(ЗАНАВЕС. Звучит TESTAMENT со своим Down For Life).
Благодарю Тебя, Господи, что дал закончить эту работу!
Твой Навеки.