Костров Владимир Андреевич

Родился будущий поэт и переводчик 21 сентября 1935 года в деревне Власиха Боговарского района Костромской обл.

По окончании школы поступил на химический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова. После окончания МГУ в 1958—1960 годах работал инженером в отделе главного технолога на Загорском оптико-механическом заводе.

 Имеет изобретение в области химических технологий (поляроиды).

Стихи начал печатать с 50-х годов в журнале «Юность». Работал журналистом в журналах «Техника - молодёжи», «Смена», заместителем главного редактора журнала «Новый мир» (1986-92). Член Союза писателей с 1960 года.

Первая книга в коллективном сборнике «Общежитие» вышла в 1961. Затем выходили сборники стихов «Первый снег» (1963), «Кострома - Россия» (1964), «Нечаянная радость» (1974), «Избранное» (1972), «Открылось взору» (1980), «Свет насущный» (1984), «Стратостат» (поэмы, 1987), «Стихотворения и поэмы» (1989), «Песня, женщина и река» (2001) и др.

Лауреат Государственной премии России (1987), премии «Золотой телёнок» (за иронические стихи, 1987), премии мэрии Москвы (1998), имени Александра Твардовского (1987), имени Ивана Бунина (2000), имени Андрея Платонова (2000).

 Трижды лауреат телевизионного конкурса «Песня года» (на его стихи писали песни Мурадели, Пахмутова и др.), автор стихов и либретто оперы «Джордано» (композитор Лора Квинт).

Составитель и ответственный редактор антологии «Русская поэзия: ХХ век» (Олма-Пресс, 1999, второе издание, расширенное и исправленное - 2001). В антологии в хронологическом порядке представлены стихи сотен маститых и полузабытых, известных и самых молодых авторов.

Вице-президент международного Пушкинского фонда «Классика». Профессор Литературного института им. А. М. Горького.

В стихах замечательного русского поэта Кострова веют свежие ветра родины, струится река детства Ветлуга, доносится запах полевых цветов и шумят вётлы.
Поэт размышляет о жизни и судьбе, о любви и чести, о верности и долге...

* * *
В керосиновой лампе — клочок огня.
Всё моё у меня под рукой.
Ты, Россия моя, наградила меня
Песней, женщиной и рекой.

Нет. Поля и леса не пустой матерьял,
Да и солнышко вдалеке.
Но себя я терял, когда изменял
Песне, женщине и реке.

У собрата денег полон кошель,
Пуст карман моего пиджака.
Но с годами всё также прекрасна цель —
Песня, женщина и река.

И когда, с последним ударом в грудь,
Сердце станет на вечный покой,
Я хотел бы услышать не что-нибудь —
Песню женскую над рекой.

ПЕРВЫЙ  СНЕГ

Над землёй кружится
первый снег.
На землю ложится
первый снег…
Пишут все — печатают не всех.
Иногда печатают не тех!
Пишут про зелёные глаза
или про рюкзачные волненья.
Образы стоят, как образа,
по углам в иных стихотвореньях.
Только есть стихи как первый снег!
Чистые, как белый первый снег!
Есть они у этих и у тех,
ненаписанные — есть у всех!

* * *
Не трогайте жанр,
Излучающий жар.
Поленья рассудка в пыланье напева.
Поверьте, проверьте — поэзия шар,
Поедешь направо — приедешь налево.
В ней ясный неясен
И глупый неглуп.
В ней чувство и мысль —
Словно конь и подпруга.
Поверьте, проверьте — поэзия куб
Той комнаты, где вы любили друг друга.
Простого кумира себе сотворю,
Слеза на щеке — вот её откровенье.
Поэзия — угол, я вам говорю,
Где редко, но мы преклоняем колени.

* * *
Один графоман в солидный журнал
прислал корявый стишок.
Совсем таланта не было в нём,
и стиль был весьма смешон.

Но чтобы вывод под стих подвесть,
в нём были такие слова:
«Жизнь такова, какова она есть,
и больше — никакова!»

Младший редактор сказал: «Пустяки!
Ступай-ка в корзину, брат!»
Но чем-то тронули сердце стихи,
и он их вернул назад.

— Вчера я пришёл весёленький весь,
и жена была неправа.
Но «жизнь такова, какова она есть,
и больше — никакова!»

Редактор отдела, увидев стих,
наморщил высокий лоб.
Стихи банальные. Автор псих.
А младший редактор жлоб.

Но строчки вошли, как благая весть,
до самого естества.
«Жизнь такова, какова она есть,
И больше — никакова!»

И свой кабинет озирая весь,
подумал любимец богов:
«А может, и я таков, как есть,
И больше совсем никаков».

И страшная мысль, как роса с травы,
скатилась с его головы:
А может, и все таковы, каковы,
И больше — никаковы?

ДЕРЕВЕНСКОЕ

Проложи по траве чуть дымящийся след
и хрустящий сенник положи в изголовье…
Этот
близкой луны
ненавязчивый свет
добр и жёлт,
как топлёное масло коровье.

Чуть стеклянно мерцает твоя борода,
и лечебно свечение глаз под бровями,
словно в горле, пробулькала в речке вода,
глухо ухает филин вдали
за борами.
Ты слова говоришь, словно мякиш жуёшь,
и неслышно ступаешь по травам, тихоня.
До чего хорошо ты на свете живёшь,
Афанасий Вуколович, дядя Афоня!

Этот век с его броским и резким мазком,
век грохочущих ритмов и танцев с изломом
ты во мне успокаиваешь
сиплым баском
и округлым и сочным, как яблоко, словом.
Потянуло с востока прохладой лесной,
звёзды близкие гаснут.
Светает.
Может, их деревенская баба метлой,
словно угли из печки,
в ведёрко сметает?

* * *
И поворот. И сердце сжалось.
Дышу с трудом.
Стоит, не принимая жалости,
мой отчий дом.
Навеки врезанные в память —
тому назад —
у вереи дорожный камень
и палисад,
четыре стёртые ступени
и три окна…
О, как в них пели и скорбели,
когда пришла война.
Он дышит по ночам натужно,
как дед больной,
весь от торца до чёрной вьюшки
любимый мной.
Все связи прочие нарушу,
а эти — не.
Он двери распахнул, как душу,
навстречу мне.
Входи же с верой и надеждой,
свой дух лечи,
здесь теплота жива, как прежде,
в большой печи.
Он пахнет яблоком и редькой,
хранит уют.
Здесь на поминках тени предков
к столу встают.
И тут, одетый в старый китель,
давно вдовец,
страны заступник и строитель,
живёт отец.
Живут, с эпохою не ссорясь,
святым трудом,
мои печаль, любовь и совесть,
отец и дом.
Четыре странные годины
несли беду,
четыре красные рябины
горят в саду.
И не сдались, перетерпели
тебя, война,
четыре стёртые ступени
и три окна.