дурашка

Уже проходит бархатный сезон
в межрёберные прорези заборов.
Совсем недавно мне казалось - он
ещё силён, упитан, словно боров.
Теперь он спал с лица и бархат стёрт -
уже дымятся мусорные баки
подобием пробирок и реторт,
мучением для павловской собаки,
задёрганной до пены и слюны.
Cентябрьский доктор мил, улыбчив, чуток,
но руки беспощадны и сильны -
он режет всех собак, лягушек, уток,
живущих на поверхности озёр.
Такое время, острое, как скальпель.
И доктор, вивисектор и позёр,
нацедит из мензурки пару капель
и выпьет вместе с юной медсестрой,
ей опыт и любовь передавая
к подопытным - их очень долгий строй.
Идёт война, и стол - передовая.
Сезон костляв, он сам бродячий пёс,
он тощ, вертляв... И всё же - есть в нём что-то.
Знаток улыбок, мастер льстивых поз.
И доктор говорит - какого чёрта!
не стану резать, пусть пока живёт,
поджавший хвост, худой, нахальный, рыжий.
Вот он в Москве, вот в Питере, а вот
в Антверпене, Брюсселе и Париже.
Гуляет по брусчатке городской,
быть может, в Омске, а, быть может, в Брюгге.
И доктор Павлов думает с тоской,
зачем ты мне, дурашка, лижешь руки.
Собака, ты решила - я иной,
я добрый, я отзывчивый и хрупкий.
Но только я один тому виной,
что жизнь слюной закапает из трубки.
Ты думаешь - чувствителен, глубок,
но даже переменчивость сезона
не ведает, как доктор Павлов, бог,
не спит ночами в операционной.