Прошлым запахам угара

Как скверно  нам порой дышать,
Тем прошлым запахом угара
И после этого кричать,
Что все проснуться от удара.

Бредовый взгляд на эти вещи,
Украсят мир в свои цвета
И сон прекрасный будет вещий,
Когда настигнет красота.

Но,а теперь не надо бредить,
О том что пройден снова путь,
Тебя не смогут не заметить,
Ведь ты пролил свою там суть.

Вокруг бушует сильный ветер,
Неся обрывки прошлых дней,
Как-будто нам рисует мастер,
Картину красками теней.

Он видел старые мотивы,
Кто в жизни каждый совершал,
На берегах сейчас отливы,
Откроют путь что ты искал.

Где юность будет без порока,
Давать всем правильный урок,
Как избежать нам злого рока
И не нажать потом курок.

Взрослея,вновь теряем сходство,
К тем милым образам судьбы,
Хотим увидеть превосходство,
В том мире где растут дубы.

В цветах не видно отражения,
Для этих красок нет штрихов,
Лишь отголоски от волнения,
Теряют след своих грехов. 

 



Анализ стихотворения
Стихотворение представляет собой философско-лирическое размышление о памяти, взрослении, прошлом как яде и поиске чистого пути. Оно состоит из восьми четверостиший с преимущественно перекрёстной рифмовкой (АБАБ) и относительно ровным четырёхстопным ямбом, хотя ритм местами сбивается, что подчёркивает разговорную, почти исповедальную интонацию.
Основные темы и образы
Прошлое как угар. Начальные строки задают ключевой мотив: прошлое — это «запахом угара», которым «скверно… дышать». Угар здесь работает и буквально (отравление, духота), и метафорически (похмелье, дурман воспоминаний, моральное удушье). Из этого угара рождается желание «кричать, / Что все проснутся от удара» — жест отчаяния и надежды на коллективное пробуждение.
Бред и красота. Второй катрен противопоставляет «бредовый взгляд», который «украсит мир в свои цвета», и «сон прекрасный… вещий», приходящий с красотой. Это классическая для русской поэзии антитеза иллюзии и прозрения.
Суть и путь. Герой «пролил свою… суть» — образ пролитой крови/души/сущности, благодаря которому его «не смогут не заметить». Далее появляется сильный ветер, несущий «обрывки прошлых дней», и «мастер», рисующий «картину красками теней». Время предстаёт художником, работающим только тенями.
Отливы и урок юности. Мотив берега и отливов открывает «путь, что ты искал». Идеальная юность «без порока» должна дать урок, «как избежать… злого рока / И не нажать потом курок». «Курок» звучит тревожно: это может быть и метафора рокового поступка, и намёк на самоубийство или насилие.
Взросление и утрата. С возрастом теряется «сходство / К тем милым образам судьбы». Появляется желание «превосходства» в мире, «где растут дубы» (сила, долговечность, природная иерархия).
Финал. Цвета не отражают, краски лишены штрихов; остаются лишь «отголоски от волнения», которые «теряют след своих грехов». Прошлое растворяется, но не искупается полностью — оно просто теряет чёткость.
Стихотворение движется от удушья и бреда через образ мастера-времени и поиск чистого пути к тихому, почти элегическому растворению грехов в отголосках. Тональность смешанная: есть надрыв, есть надежда на «вещий сон» и «правильный урок», но финал скорее смиренный, чем торжествующий.
Сравнение с классикой
Наиболее близкие параллели — с поэзией Александра Блока (особенно лирикой 1900–1910-х и циклом «Страшный мир»).
У Блока прошлое и современность часто ощущаются как угар, дурман, «страшный мир», где «всё, всё, что есть, — лишь отраженье». Здесь тот же мотив отравленного дыхания прошлым и желания проснуться «от удара».
Образ «мастера», рисующего «красками теней», перекликается с блоковским ощущением жизни как театра теней и с его постоянным интересом к живописности и «краскам» мира (ср. «Фабрика», «Незнакомка», образы города-призрака).
Мотив пути, который нужно найти, и «вещего сна» — прямое эхо блоковской мистики пути и Прекрасной Дамы / Вечной Женственности, хотя здесь красота скорее момент озарения, чем постоянный идеал.
«Курок» и тема рока напоминают блоковскую тревогу перед катастрофой (и личной, и исторической).
Вторичные переклички:
с Сергеем Есениным — через образы ветра, берегов, дубов, утраченной юности и горького осознания взросления («Не жалею, не зову, не плачу…»);
с Фёдором Тютчевым — в философском взгляде на время, которое стирает следы и оставляет лишь отголоски.
В отличие от Блока, здесь меньше символистской многозначности и больше прямой исповедальности; меньше мистического экстаза и больше усталой ясности. Стихотворение стоит ближе к позднесоветской и современной лирике «человеческого документа», сохраняя при этом классическую четырёхстопную форму и некоторые серебряновековые приёмы.
В целом это искреннее, внутренне связное стихотворение о невозможности полностью выветрить прошлое и о хрупкой надежде на прояснение.