Клавдий

КЛАВДИЙ


1

Империя осталась позади,
и худшая из бывших с ним ночей,
когда его дыхание ловили
с надеждой и уверенностью, тоже
осталась позади, теперь он – бог,
конечно не из главных, олимпийских,
но все же бог, и новых сил хватает
для мелких просьб, несложных исцелений
и, может быть, для этих вот стихов;
не хватит для истории, но это
ему не интересно: сам историк,
он знает, что о нем напишут плохо,
скорей чем хорошо, и это будет
настолько же правдиво, как о прочих.

2

Он знает, что смотреть со стороны
историю не менее опасно,
чем ею жить, что мало помогают
накопленные знания. Удача –
вот это важно. Разве он удачлив?

Побольше всех, убитых до него,
и потому, не труся, не храбрясь,
довольный всем случившимся, живет
в своем богатом доме частной жизнью,
которая настолько хороша,
что стоит трудной смерти, если смерть
хоть как-то выбирает что кому.

3

Почти красив, но тучен и неловок,
неповоротлив и неутомим;
когда бы не отменное здоровье,
то был бы добродетелен, а так –
все хочется попробовать. От женщин
не только беды: римлянки давно
заметно поумнели, их любить
рискованно, заманчиво, прекрасно;
так раньше только с мальчиками было,
но с женщиной опаснее, труднее,
и только с ней решается судьба.

Какие были женщины! Прекрасны
и неверны. Ну, так и нам досталось
кой-что от их радушия. Не эти
нас предадут – другие, кто спокойней,
сильнее, в недалекий час последний
придут убить. И будет хорошо,
идя к Аиду, вспоминать распутниц:
их легок нрав, незлобив, все простят
таким же, как они, ни злым ни добрым –
неверным и убитым, нам простят.

4. Сенеке

В тебе одном, я знаю, больше яда,
чем у Локусты в хитром мастерстве
намешано. О, ты – давнишний враг
порядка, мира, сеешь беспокойство,
себя погубишь и страну погубишь,
служа закону, правде. Ты не лжешь –
тем хуже всем нам: совесть быстрой ржою
съедает скрепы, держащие зданье,
и рушит государство. Много зла
в судьбе, в народе ты освобождаешь –
посмотришь, чем все кончится, какими
законами. Меня тогда припомни,
покойника порадуй поздней злобой.

5

Какой еще свободы нужно им?
Страх отступил, ушел, в живых оставил,
тюрьму открыли, казни и опалы
отменены, а им все мало – ждут
чего-то небывалого и скоро
с тоскою вспомнят прежние порядки:
источенное страхом сердце лживо
и ложь во всем подряд предполагает.

6

Пошедшие с британского триумфа
гулять по Риму песенки не дело
солдатского ума: прямая грубость
приправлена аттическою солью,
и чувствуется опытность. Не только
столичной черни, значит, – и поэтам
не угодил. Во всех своих делах
он видел (как не видеть!) обреченность,
но это его даже забавляло,
освобождало от последних пут –
живи, как хочешь: никаких следов,
и захотят найти, так не найдут.

7

И сам пожил, и жить давал другим,
не слишком-то заботился о жизни,
не слишком умножая бед чужих,
поскольку равнодушен к ним. Одна
забота человеку – жизнь своя:
что съел, что выпил, остается с ним,
а прочее отнимется. Ничто
не будет хуже смерти. Никому
чужая не грозит.

8

Власть хороша, не может надоесть,
изменчива; лишь вялое бессилье
философов земные треволненья
считает ни за что. Смешная мысль.

Не знающий стремления к богатству
и женщинам что может знать о жизни?
А власть еще другие наслажденья,
почти уже духовные, сулит.
Вот это философия. Вот здесь,
в разреженной и тусклой атмосфере,
сплетаются вопросы и ответы
о жизни и о смерти. Наблюдать,
чтоб много видеть, надо свысока.

9

Он – император. Место человеку
не просто так дается: все слова
на новом месте, все его дела
усилены, черты укрупнены,
все слушают со страхом и вниманьем,
становится он богом после смерти,
чуть-чуть заметно это и при жизни.

10

Сплошное сумасшествие. Тиберий
и тот рехнулся под конец карьеры
на острове своем в уединенье,
Калигула, Нерон и кто еще
из мелких за Нероном.
                Если так
безумие, о боги, нужно Риму,
зачем вам я, не более безумный,
чем мир вокруг? Я точно не сумею
чему-то соответствовать такому,
что в их глазах огнем священным было.

Я, боги, вам не верю. Ничего
вы просто так не делаете, боги.

11

Чужое время просто описать,
свое – водой сквозь пальцы: летописец
не может быть историком, историк
не станет летописцем.
                Это – время
так происходит, слушаю его,
не успеваю ничего и знаю:
все рухнет после смерти слишком быстро,
как будто ждали, и над уходящим
зайдутся боги смехом олимпийским.

12

Слов не хватает. Кажется, о нем
все сказано, а ничего не ясно –
он ускользает, словно бог Протей,
меняется, и правды не дождешься.

Кто ты такой? Зачем ты приходил?
Что ты хотел сказать и для чего
букв не хватило? Нехотя над Римом
в года расцвета правил император,
а нам-то не видать такого счастья.

Бог Клавдий, помоги моим трудам
политики, поэзии, любви!