О книге Подпольная Россия

Написано для публичного ресурса политической партии "Другая Россия"*


Перед нами - подрывная экстремистская литература в лучшем смысле этого слова.

Благо, написана и опубликована почти полтора столетия назад, иначе сейчас наверняка бы попала в Федеральный список экстремистских материалов. Советская власть вообще в этом плане подложила идеологическую собаку нынешнему господствующему классу, издав, опубликовав и распространив миллионными тиражами мемуары, политические сочинения и эпистолярные архивы выдающихся русских революционеров, которые в массе своей были олдскульными антибуржуазными радикалами.

Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский, автор книги "Подпольная Россия", послуживший прообразом для главного героя знаменитого романа "Овод", относится как раз к таким. Социалист, террорист, политический эмигрант. Человек железного характера и несгибаемой воли. Чего стоит только тот знаменитый эпизод, когда он прилюдно, средь бела дня заколол кинжалом шефа жандармов генерала Мезенцова. Это как если бы сейчас какой-нибудь политический активист завалил начальника Росгвардии Золотова или директора ФСБ Бортникова. Иными словами такое сейчас и представить себе невозможно. И не только потому что людей, готовых на подобное, днём с огнём не сыщешь, но и потому что нынешний правящий класс до ужаса ссыкливый, отгородившийся от гнева народного высокими заборами, ордами телохранителей, кортежами с мигалками и прочими атрибутами высокого материального и социального положения.

Прекрасно характеризует Степняка-Кравчинского и такая деталь: первоначально он задумывал не просто всадить кинжал в шефа жандармов, но отрубить ему голову (!) с помощью меча. Есть в этом что-то по-самурайски эффектное.

Ну а пока подлые жандармы рыскали по городу, сбиваясь с ног в поисках убийцы, Степняк-Кравчинский на конспиративной квартире хладнокровно писал брошюру "Смерть за смерть", посвящённую "светлой памяти Мученика Ивана Мартыновича Ковальского, расстрелянного опричниками за защиту своей свободы, 2 августа 1878 года в г. Одессе." и объясняющую мотивы его поступка:

"Шеф жандармов - глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, убит. Мало кто не догадался, чьими руками был нанесён удар. Но, во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами.
Объявляем также, что убийство это как не было первым фактом подобного рода, так не будет и последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы.
Мы - социалисты. Цель наша - разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. Поэтому политические формы сами по себе для нас совершенно безразличны. Мы, русские, вначале были более какой бы то ни было нации склонны воздержаться от политической борьбы и ещё более от всяких кровавых мер, к которым не могли нас приучить ни наша предшествующая история, ни наше воспитание. Само правительство толкнуло нас на тот кровавый путь, на который мы встали. Само правительство вложило нам в руки кинжал и револьвер.
Убийство - вещь ужасная. Только в минуту сильнейшего аффекта, доходящего до потери самосознания, человек, не будучи извергом и выродком человечества, может лишить жизни себе подобного. Русское же правительство нас, социалистов, нас, посвятивших себя делу освобождения страждущих, нас, обрекших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, русское правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систему.
Оно довело нас до этого своей цинической игрой десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам.
<...>
Поставленные русским правительством вне закона, лишённые всех гарантий, доставляемых общественным союзом, на основании верховного права всякого человека на самозащиту, мы должны были сами принять на себя защиту своих человеческих прав, подобно тому, как это делает человек или группа людей, живущих в дикой первобытной стране.
Мы создали над виновниками и распорядителями тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд, суд справедливый, как те идеи, которые мы защищаем, и страшный, как те условия, в которые нас поставило само правительство.
Этим судом генерал-адъютант Мезенцев за все свои злодеяния против нас был признан заслуживающим смерти, каковой приговор и был приведен над ним в исполнение на Михайловской площади утром 4 августа 1878 года."

Согласитесь, многое говорит о политическом климате в той самой "России, которую мы потеряли".

Помимо этого, Степняк-Кравчинский знатно побарагозил не только в России, но и за границей: так, в 1875 году он участвовал в народном восстании в Герцеговине, направленном против владычества турок. А в 1877 году вместе с итальянскими революционерами Малатестой и Кафнеро участвовал в вооружённом восстании в провинции Беневенто. За это он был приговорён к смертной казни, которой чудом избежал. В общем перед нами - классический священный монстр. В своём знаменитом отрывке из "Подпольной России", в котором явно романтизируется образ террориста, Степняк-Кравчинский будто бы пишет о самом себе:

"Среди коленопреклоненной толпы он один высоко держит свою гордую голову, изъязвленную столькими молниями, но не склонявшуюся никогда перед врагом.
Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как соединяет в себе оба высочайшие типа человеческого величия: мученика и героя.
Он мученик. С того дня, когда в глубине своей души он поклялся освободить родину, он знает, что обрёк себя на смерть. Он перекидывается с ней взглядом на своём бурном пути. Бесстрашно он идёт ей навстречу, когда нужно, и умеет умереть не дрогнув, но уже не как христианин древнего мира, а как воин, привыкший смотреть смерти прямо в лицо.
В нём не осталось ни тени религиозного подвижничества. Это боец, весь из мускулов и сухожилий, ничем не напоминающий мечтательного идеалиста предыдущей эпохи. Он человек зрелый, и неосуществимые грёзы его молодости исчезли с годами. Глубоко убеждённый социалист, он знает тем не менее, что социальная революция требует долгой подготовительной работы, которая не может иметь места в стране рабства. И потому, скромный и решительный, он уступает необходимости и ограничивает на время свои требования, чтобы снова расширить их, когда придет пора. Пока же у него только одна цель: уничтожить ненавистный деспотизм и, давши своей родине то, что давно уже имеют все цивилизованные народы мира, - политическую свободу, предоставить ей возможность твёрдым шагом двинуться дальше по пути к всестороннему освобождению. Ту силу души, ту неукротимую энергию, тот дух самопожертвования, которые его предшественник почерпал в красоте своего идеала, он находит теперь в величии предстоящей задачи, в могучих страстях, которые подымает в его груди эта неслыханная, опьяняющая, дух захватывающая борьба.
Какое зрелище! Было ли когда видано что-либо подобное? Одинокий, без имени, без средств, он взял на себя защиту оскорблённого, униженного народа. Он вызвал на смертный бой могущественнейшего императора в мире и целые годы выдерживал натиск всех его громадных сил.
Гордый, как сатана, возмутившийся против своего бога, он противопоставил собственную волю - воле человека, который один среди народа рабов присвоил себе право за всех все решать. Но какая же разница между этим земным богом и ветхозаветным Иеговой Моисея! Как он корчится под смелыми ударами террориста! Как он прячется, как дрожит! Правда, он ещё держится, и хотя бросаемые его дрожащей рукой молнии часто не достигают цели, зато, поражая, они бьют насмерть. Но что за беда? Гибнут люди, но идея бессмертна.
И эта-то всепоглощающая борьба, это величие задачи, эта уверенность в конечной победе дают ему тот холодный, расчётливый энтузиазм, ту почти нечеловеческую энергию, которые поражают мир. Если он родился смельчаком - в этой борьбе он станет героем; если ему не отказано было в энергии - здесь он станет богатырём, если ему выпал на долю твёрдый характер - здесь он станет железным.
Это человек с сильной, полной индивидуальностью. Он не имеет да и не ищет того благоухания нравственной красоты, которое превращало пропагандиста как бы в существо не от мира сего. Его взор не обращён в глубь себя самого; он устремлён на врага, которого он ненавидит всеми силами своей души. Это представитель гордой, непреклонной личной воли. Он борется не только за угнетённый народ, не только за общество, задыхающееся в атмосфере рабства, но и за себя самого, за дорогих ему людей, которых он любит до обожания, за друзей, томящихся в мрачных казематах центральных тюрем и простирающих к нему оттуда свои измождённые руки. Он борется за себя самого. Он поклялся быть свободным и будет свободен во что бы то ни стало. Ни перед каким кумиром не преклоняет он колена. Он посвятил свои сильные руки делу народа, но уже не боготворит его. И если народ в своем заблуждении скажет ему: "Будь рабом!" - он с негодованием воскликнет: "Никогда!" - и пойдёт своей дорогой, презирая его злобу и проклятья, с твёрдой уверенностью, что на его могиле люди оценят его по заслугам."

Но помимо железного характера ("гвозди бы делать из этих людей"), Степняк-Кравчинский был ещё и необыкновенно скромным человеком, и книга "Подпольная Россия" посвящена вовсе не его подвигам, но - его товарищам по революционной борьбе, которых он описывает с огромной любовью. Среди них Яков Стефанович, Дмитрий Клеменц, Валериан Осинский, Пётр Кропоткин, Дмитрий Лизогуб, Геся Гельфман, Вера Засулич и Софья Перовская. Все они принадлежали к кружку "чайковцев", из которого выросли сначала политические организации "Земля и воля" и "Чёрный передел", а потом и знаменитая "Народная воля", из которой в свою очередь вышли социалисты-революционеры (эсеры).

Одни имена более известны читателю, другие - менее, но за каждым стоит удивительный характер и зачастую трагическая судьба.

Авантюрист Стефанович, выдавая себя за посланца царя, пытался организовать восстание крестьян в Чигирии, за что поплатился восьмилетней каторгой.

Дмитрий Клеменц, арестованный в 1879 году, чуть ли не до конца жизни прожил на поселении в Сибири.

Валериан Осинский, член Исполкома "Земли и воли" был казнён (!) за якобы имевшее место быть "вооружённое сопротивление" при аресте. Вот как описывает его казнь Степняк-Кравчинский:

"Утром 14 мая его повели на казнь вместе с двумя товарищами, Антоновым и Брантнером. Из утончённой жестокости ему не завязали глаз, и он принужден был смотреть на предсмертные судороги своих друзей на виселице, на которую через несколько мгновений ему предстояло самому взойти. Это ужасное зрелище произвело такое потрясающее впечатление на его физическую природу, над которой воля человека бессильна, что голова Валериана в пять минут побелела, как снег. Но его душевная сила осталась непоколебленной. Подлые жандармы подбежали к нему в этот момент, спрашивая, не хочет ли он просить о помиловании. Валериан прогнал их с негодованием и, отказавшись от помощи палача, твёрдым шагом поднялся по ступеням эшафота. К нему подошёл священник с распятием. Энергическим жестом Осинский дал понять, что так же мало признаёт небесного царя, как и царей земных."

Пётр Кропоткин - пожалуй, самая известная персона в этом списке - аристократ, чей род восходит ещё к Рюриковичам, ныне считается одним из родоначальников и важнейших теоретиков анархизма. В его замечательных "Записках революционера" также немало страниц уделено кружку чайковцев.

Дмитрий Лизогуб, сын богатого помещика, отдавший всё своё состояние в пользу революционной партии, был казнён 8 августа 1879 года. Вот что пишет об этом Степняк-Кравчинский:

"Те, кто видел его во аремя переезда от тюрьмы к эшафоту, говорят, что не только он был невозмутимо спокоен всю дорогу, но даже кроткая улыбка играла на его лице, когда он обращался к друзьям со словами ободрения. Наконец исполнялось его горячее желание - принести себя в жертву революции. Быть может, это была счастливейшая минута в его тяжёлой жизни.
В нашей партии Стефанович был организатор; Клеменц - мыслитель; Осинский - воин; Кропоткин - агитатор; Дмитрий же Лизогуб был святой."

Геся Гельфман, участвовавшая в подготовке убийства Александра II, была вместе с товарищами приговорена к смертной казни, заменённой пожизненными каторжными работами вследствие беременности осужденной. Ребёнок Гельфман был отнят сразу после родов, сама она скоропостижно скончалась в результате послеродовых осложнений в отсутствие медицинской помощи.

Вера Засулич, ставшая известной после выстрела в генерала Трепова в знак протеста против издевательств над политзаключёнными и оправданная судом присяжных, стала одним из первых русских марксистов, переписывалась с Марксом и Энгельсом, переводила их труды на русский язык. Единственная из перечисленных, помимо Кропоткина, дожила до Великой Октябрьской социалистической революции, которую впрочем не приняла, считая её "контрреволюционным переворотом".

Наконец, Софья Перовская, напрямую руководившая покушением на Александра II после ареста своего гражданского мужа Желябова, с места подавшая сигнал платком метальщику бомбы Гриневицкому, также была казнена. Эдуард Лимонов в своей "Философии подвига" отвёл этой мученице революции отдельную главу.

Все эти прекраснодушные люди, при всём их демонстративном материализме и "нигилизме", при всей нравственной неоднозначности их деятельности, были носителями высочайших моральных качеств, готовые приносить в жертву на алтарь революции не только других, но и самих себя. Они были в сущности глубоко религиозными натурами, только их верой был социализм, а объектом поклонения - страдающий угнетённый народ. Вот что пишет Степняк-Кравчинский о первых участниках "хождения в народ":

"Всё, что есть благородного и высокого в природе человека, казалось, было сосредоточено в этой горсти героической молодежи. Восторженно преданные своей великой идее, они хотели принести в жертву не только свою жизнь, будущность, положение, но и самую душу свою. Они хотели освободиться от всяких других помышлений, от всяких личных привязанностей, чтобы отдаться своему делу всецело, беззаветно. Ригоризм был возведён в догмат, и был даже период, когда молодые люди обоего пола придерживались в своих отношениях самого строгого аскетизма.
Пропагандисты ничего не хотели для себя. Они были чистейшим олицетворением самоотверженности. Но это были люди слишком неподходящие для предстоявшей страшной борьбы. Тип пропагандиста семидесятых годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорей религиозными, чем революционными движениями. Социализм был его верой, народ - его божеством. Невзирая на всю очевидность противного, он твёрдо верил, что не сегодня-завтра произойдёт революция, подобно тому как в средние века люди иногда верили в приближение Страшного суда."

"Подпольная Россия" - та книга, после которой нельзя не влюбиться в русских революционеров. Лично для меня так и случилось в своё время, и своей любви я верен до сих пор. Подростком я думал, что такие люди существуют только в книгах, но, познакомившись с нацболами, понял, что нет - они среди нас. Это всё те же герои и мученики, аскеты и бессребреники, бунтари и подвижники. Не мной подмечено, что революционер - это не только человек тех или иных политических взглядов, но - определённый тип личности, который не изменился за прошедшие полтора столетия. Меняются только исторические декорации, а пассионарии остаются.