О книге Терроризм и коммунизм

Написано для публичного ресурса политической партии "Другая Россия"*


Название данного сборника представляется мне несколько неудачным. Правильнее было бы назвать его "Государственный террор и военный коммунизм", потому что книга "Терроризм и коммунизм" посвящена именно этим вопросам.

Но прежде чем рассказать непосредственно о самой книге, нельзя не сказать пару слов о её авторе - Льве Давидовиче Троцком.

Подобно любой другой крупной исторической фигуре, Троцкий до сих пор является объектом ожесточённых споров и дискуссий. Копий вокруг него сломлено, пожалуй, не меньше, чем вокруг Ленина и Сталина. Для одних Троцкий является адептом "перманентной революции" (см. книгу "Перманентная революция"), который относился к России как к вязанке хвороста, которым необходимо разжечь пожар мировой революции; для вторых - Троцкий является антиподом Сталина, выступившим резко против сталинского термидора (см. книгу "Преданная революция"), концепции "социализма в одной стране" (см. книгу историка Модеста Колерова "Социализм в одной стране", посвящённую разногласиям "троцкистов" и "сталинистов") и критиковавшим донельзя авторитарную, бюрократизированную и централизованную сталинскую модель управления; для третьих - Троцкий, дорвись он-таки до власти, был бы ничем не лучше, а то и хуже самого Сталина, и стиль его правления был бы не менее авторитарным. Ну и так далее и так далее и так далее.

У каждой точки зрения есть свои резоны и аргументы, в подробности которых мы здесь вдаваться не будем, но у всех у них есть один существенный недостаток: они так или иначе отравлены культом личности. Так, например, противопоставление Троцкого Сталину с выставлением одного "подлинным марксистом" а второго - "ренегатом" (или наоборот) кажется мне изначально надуманным и ложным. Думаю, что никаких америк я не открою, если скажу что и Сталин и Троцкий были марксистами и сторонниками мировой революции. Другое дело что исторические обстоятельства, с которыми большевикам пришлось столкнуться, поставили под сомнение тезис о неминуемости этой самой "мировой революции". Необходимость построения социализма в одной стране была вызвана именно этими объективными историческими обстоятельствами. То что мы называем "сталинским национал-большевизмом" было обусловлено объективными процессами, а не субъективной волей тех или иных исторических деятелей.

Как ни парадоксально, но даже непримиримое противостояние Сталина и Троцкого, закончившееся насильственной смертью последнего, является классической иллюстрацией марксистской диалектики. Ведь если есть тезис (о "социализме в одной стране"), то естественным образом возникает и антитезис (о "перманентной революции"). Без этого столкновения противоположностей и без их внутреннего единства не бывает общественного и идеологического развития. Парадоксально, но факт: сталинизм есть порождение троцкизма, а троцкизм есть порождение сталинизма.

С моей точки зрения, Троцкого даже вполне можно назвать национал-большевиком. Это можно сделать в рамках самой простой формальной логики: если национал-большевизм есть порождение Октябрьской революции, Гражданской войны и интервенции, если данное явление обусловлено данными объективными историческими агентами, то и Лев Давидович Троцкий как человек, принимавший самое непосредственное участие в социалистической революции, организации Красной армии, отпоре внутренним и внешним врагам и в собирании земель русских на базе нового союзного государства, в данный исторический период являлся национал-большевиком. И тут совершенно неважно, как он расценивал себя сам: объективные исторические процессы важнее субъективных личных оценок.

Но даже не принимая во внимание всё это, наследие Троцкого необходимо изучать. Для этого есть как минимум три причины:

1) Он был профессиональным революционером и фанатиком. Можно по-разному относиться к его взглядам, но одного у Троцкого не отнять: в революционной деятельности он кое-что понимал и был предан революции до конца. Одно это вызывает уважение.

2) Он был весьма и весьма неглупым человеком.

3) Он хорошо владел пером. Руку на сердце положа, писал и формулировал он гораздо изящнее и Ленина и Сталина. Ну а то что он был одним из лучших ораторов эпохи, отмечается множеством его современников.

Проговорив всё это, можно перейти и к книге "Терроризм и коммунизм".

Написанная во время Гражданской войны в вагоне знаменитого бронепоезда (уже внушает) и опубликованная в 1920 году она представляет собой развёрнутый ответ критикам большевизма из лагеря социал-демократов. Персонально она направлена против одноимённого труда Карла Каутского, критиковавшего большевизм в частности за Красный террор и отсутствие парламентарной демократии. На эту критику Ленин ответил знаменитой статьёй "Пролетарская революция и ренегат Каутский", ну а Троцкий - "Терроризмом и коммунизмом".

Троцкий блестяще препарирует все оппортунистические тезисы Каутского. Если последний, подобно современному охранителю, утверждает что к социализму можно придти мирным эволюционным путём, через институты буржуазной демократии, то Троцкий указывает на очевидную невозможность этого без упразднения материального господства определённого класса:

"Капиталистическая буржуазия рассчитывает: "До тех пор пока в моих руках земля, заводы, фабрики, банки, пока я владею газетами, университетами, школами, пока – и это главное – в моих руках управление армией, – до тех пор аппарат демократии, как бы вы его ни перестраивали, останется покорен моей воле. Я духовно подчиняю себе тупую, консервативную, безвольную мелкую буржуазию, как она подчинена мне материально. Я подавляю и буду подавлять её воображение могуществом моих сооружений, моих барышей, моих планов и моих преступлений. В моменты её недовольства и ропота я создам десятки предохранительных клапанов и громоотводов. Я вызову в нужный час к жизни оппозиционные партии, которые завтра исчезнут, но сегодня выполнят свою миссию, дав возможность мелкой буржуазии проявить свое возмущение без вреда для капитализма.
<...>
На это революционный пролетариат отвечает: "Стало быть, первым условием спасения является изъятие из рук буржуазии орудий господства. Безнадёжна мысль мирно прийти к власти при сохранении в руках буржуазии всех орудий владычества. Трижды безнадёжна мысль прийти к власти на том пути, который буржуазия сама указывает и в то же время баррикадирует, – на пути парламентской демократии. Путь один: вырвать власть, отняв у буржуазии материальный аппарат господства."

Троцкий указывает и на то что сами принципы парламентской демократии носят не вневременный, но - исторический характер. Но принцип юридического равенства (формальное равенство голосов избирателей) неизбежно вступает в объективное противоречие с неравенством реальным:

"Как боевое знамя против феодализма, требования демократии имели прогрессивный характер. Чем дальше, однако, тем больше метафизика естественного права (= теория формальной демократии) выдвигала свою реакционную сторону: установление контроля идеальной нормы над реальными требованиями рабочих масс и революционных партий.
<...>
Если демократическая партия в эпоху своего революционного подъёма, разоблачая гнетущую и усыпляющую ложь церковной догмы, проповедовала массам: "Вас убаюкивают вечным блаженством по ту сторону жизни, а здесь вы бесправны и опутаны цепями произвола", – то социалистическая партия несколькими десятилетиями спустя с не меньшим правом говорила тем же массам: "Вас усыпляют фикцией гражданского равенства и политических прав, но у вас отнята возможность реализовать эти права; условное и призрачное юридическое равенство превращено в идеальную цепь каторжника, которою каждый из вас прикован к колеснице капитала".

В ответ на обвинения Каутского в разгоне Учредительного собрания как якобы проявлении диктатуры большевиков, Троцкий говорит о том, что революционная диктатура по существу является более демократическим явлением, нежели формирование парламентского большинства:

"Встав на путь революционной диктатуры, рабочий класс России тем самым сказал, что свою политику в переходный период он строит не на призрачном искусстве соревнования с хамелеонскими партиями в целях уловления крестьянских голосов, а на фактическом вовлечении крестьянских масс, рука об руку с пролетариатом, в дело управления страной в подлинных интересах трудящихся масс. Эта демократия поглубже парламентаризма!"

В ответ на нытьё Каутского (а вслед за ним и европейских социал-демократов) о том что "революция приносит нам кровавый терроризм, проводимый социалистическими правительствами", Троцкий справедливо напоминает что политика Красного террора возникла не по причине особой кровожадности большевиков, но - в силу вооружённого сопротивления буржуазии, сепаратистских настроений, подрывавших хозяйственную систему страны и интервенции империалистических держав:

"Суровость пролетарской диктатуры в России – скажем тут же – была обусловлена не менее тяжкими обстоятельствами. Сплошной фронт на севере и юге, западе и востоке. Кроме русских белогвардейских армий Колчака, Деникина и пр., против Советской России выступают одновременно или поочерёдно: немцы и австрийцы, чехо-словаки, сербы, поляки, украинцы, румыны, французы, англичане, американцы, японцы, финны, эстонцы, литовцы... В стране, охваченной блокадой, задыхающейся от голода, непрерывные заговоры, восстания, террористические акты, разрушение складов, путей и мостов."

Удивительно, но Троцкому приходится напоминать марксисту Каутскому о том, что господство любого класса держится на аппарате насилия:

"Сама буржуазия завоевала власть при помощи восстаний, закрепляла её путем гражданской войны. В мирную эпоху она удерживает власть в своих руках при помощи сложной системы репрессий. Доколе существует классовое общество, основанное на глубочайших антагонизмах, репрессии остаются необходимым средством подчинить себе волю противной стороны.
<...>
Революция "логически" не требует терроризма, как "логически" она не требует и вооружённого восстания. Какая широковещательная банальность! Но зато революция требует от революционного класса, чтобы он добился своей цели всеми средствами, какие имеются в его распоряжении: если нужно – вооружённым восстанием, если требуется – терроризмом. Революционный класс, который с оружием в руках завоевал власть, обязан и будет с оружием в руках подавлять все попытки вырвать её у него из рук. Там, где он будет иметь против себя вражескую армию, он противопоставит ей свою армию. Там, где он будет иметь против себя вооружённый заговор, покушение, мятеж, – он обрушит на головы врагов суровую расправу. Может быть, Каутский изобрёл другие средства?"

Троцкий камня на камне не оставляет и от используемой Каутским апелляции к "слезинке ребёнка". Дескать революционное насилие противоречит принципу "святости человеческой жизни":

"Каутский, конечно, готов "осудить" (лишняя капля чернил!) и блокаду, и поддержку Антантой Деникина, и белый террор. Но в своём высоком беспристрастии он не может отказать последнему в смягчающих обстоятельствах. Белый террор, видите ли, не нарушает своих принципов, тогда как большевики, применяя красный террор, изменяют принципу "святости человеческой жизни, который они сами провозгласили".
Что означает принцип святости человеческой жизни на практике, и чем он отличается от заповеди "не убий", Каутский не поясняет. Когда разбойник заносит нож над ребёнком, можно ли убить разбойника, чтобы спасти ребёнка? Не будет ли этим нарушен принцип "святости человеческой жизни"? Можно ли убить разбойника, чтоб спасти себя самого? Допустимо ли восстание угнетённых рабов против своих господ? Допустимо ли купить свободу ценою смерти тюремщиков? Если человеческая жизнь вообще свята и неприкосновенна, то нужно отказаться не только от применения террора, не только от войны, но и от революции. Каутский просто не отдаёт себе отчёта в контрреволюционном значении того "принципа", который он пытается навязать нам. В другом месте мы видим, что Каутский обвиняет нас в заключении Брест-Литовского мира. По его мнению, мы должны были продолжать войну. Но как же быть со святостью человеческой жизни? Может быть, жизнь перестаёт быть священной, когда речь заходит о людях, говорящих на другом языке? Или же Каутский считает, что массовые убийства, организуемые по правилам стратегии и тактики, не суть убийства? Поистине трудно выдвинуть в нашу эпоху "принцип" более лицемерный и более глупый в одно и то же время. До тех пор, пока человеческая рабочая сила, а стало быть и жизнь, является предметом купли-продажи, эксплуатации и расхищения, принцип "святости человеческой жизни" является подлейшей ложью, имеющей целью держать в узде угнетённых рабов."

Значительная часть книги посвящена экономической политике большевиков, в частности практике так называемого "военного коммунизма". Лев Давидович доходчиво объясняет, что это была единственно верная политика в условиях хозяйственного расстройства, вызванного "империалистической бойней", Гражданской войной и экономической блокадой. Именно исходя из этих предпосылок, из опыта страны существующей фактически на осадном положении, сформировались идеи милитаризации труда, введения трудовой повинности и создания трудовых армий на основе единого хозяйственного плана. В сущности Троцкий говорит о тотальной мобилизации. Троцкий справедливо рассуждает о том, что хозяйственное возрождение страны должно проводиться в несколько этапов и ближайшей целю является широкомасштабная индустриализация, включающая в себя "подготовку условий для производства средств производства", "машиностроение в интересах транспорта, добычи сырья и продовольствия", "машиностроение в интересах производства предметов широкого массового потребления". Троцкий даже допускает длительное существование в режиме "национального коммунизма" и экономической автаркии:

"Незачем говорить, что мы ни в каком случае не стремимся к замкнутому "национальному" коммунизму: снятие блокады, а тем более европейская революция должны были бы внести существеннейшие изменения в наш хозяйственный план, сократив стадии его развития, сблизив их между собой. Но когда эти события наступят, мы не знаем. И мы должны действовать так, чтобы удержаться и окрепнуть при самом неблагоприятном, то есть самом медленном, развитии европейской и мировой революции. В случае действительного установления торговых сношений с капиталистическими странами мы будем руководствоваться опять-таки охарактеризованным ранее хозяйственным планом. Мы отдадим часть нашего сырья в обмен на паровозы или на другие необходимые машины, но никак не в обмен на одежду, обувь или колониальные товары: у нас на очереди стоят не предметы потребления, а орудия транспорта и производства."

Читая всё это, поневоле забавляешься ироничности исторических судеб: человек, вдохновенно оправдывавший государственный террор и репрессии против политических противников, сам так или иначе стал жертвой этого самого террора; человек, поддерживавший самые авторитарные методы управления страной, стал ассоциироваться с леворадикальными антиавторитарными взглядами; человек, объяснявший историческую обусловленность практики "национального коммунизма", стал символом абсолютно противоположной системы взглядов.

Но такова причудливая историческая диалектика. Недаром книга "Терроризм и  коммунизм" - единственная у Троцкого - получила одобрение Сталина, а личный экземпляр Иосифа Виссарионовича был испещрён одобрительными пометками: "так", "метко" и "в этом вся суть". Если уж товарищ Сталин хвалил, то и нам не мешало бы ознакомиться.