Гейне 1797-1856 Шма, Исраэль! - Слушай, Израиль!

   Давным-давно, в Дюссельдорфе, в 1797 году, родился великий поэт Германии. Он умер в Париже и похоронен на кладбище Монмартра. Стихи поэта переведены почти на все языки мира. Лиризм и музыкальность его поэзии привлекли внимание западных и русских композиторов, а острые сатирические памфлеты против мещан и святош вызывали потоки клеветы его врагов. Получив образование в университетах Бонна, Берлина и Гёттингена, он как еврей, не смог осуществить ни юридическую, ни академическую карьеру, чтобы жениться на любимой девушке. Германия вынудила его покинуть страну и уехать в Париж, где щедрый покровитель евреев банкир Джеймс Ротшильд великодушно назначил пенсию больному поэту, который страдал от изнурительной болезни, приковавшей его к постели. Последние 8 лет он пролежал в "матрасной могиле".

   В Париже близкими друзьями Гейне стали Бальзак, Гюго, Шопен, Бодлер, Делакруа. Императрица Австрийская, поклонница его поэтического таланта, повелела установить в своих владениях на острове Корфу памятник Гейне. Датский скульптор Демель изваял его "немощным иудеем и великим поэтом".  После смерти императрицы издатель стихов поэта Юлиус Комне выкупил памятник и хотел подарить ему о жителях Гамбурга, но городские власти отказались от подарка, и 27 лет мраморный поэт не мог найти себе пристанища. Он скитался по улицам, переулкам и дворам Альталены в пригородах Гамбурга, пока дочь издателя Юлиуса Комне не переправила его в 1936 г. во Францию и спасла статую от фашистских надругательств.
В 1956 году, в столетний юбилей смерти Поэта памятник был установлен в Ботаническом саду Тулона.

   Другой, отлитый в Германии бронзовый памятник сначала служил мишенью для нацистских солдат. Изрешечённый пулями, он еле держался на простреленных ногах, но вскоре пошёл на переплавку для пушек. Книги Гейне, наравне с Талмудом, горели на уличных кострах. Поэт, пророчески предвидевший будущее, говорил: "Там, где сжигают книги, впоследствии будут сжигать людей." Почти через 4 десятилетия после разгрома фашизма, в 1982 году в Гамбурге на Площади городской ратуши появился новый монумент. Моя неожиданная и незабываемая встреча с поэтом произошла в сумеречном свете угасающего дня. На оранжевом фоне закатного неба темнела громада готического собора, и зажигались неоновые огни зеркальных витрин. Издали можно было увидеть на высоком постаменте фигуру человека с семитскими чертами лица.
Это был он, Генрих Гейне! Грустный Гейне скульптора Вальдемара Отто. Плавные очертания статуи постепенно растекались и таяли в вечернем свете пустынной площади. Давным-давно, в такой же сумеречный час на этой самой площади стоял одинокий поэт и смотрел, как в освещённом окне одного из старинных домов, сохранившихся до нашего времени, скользила лёгкая тень его возлюбленной Амалии, музы, отвергшей его. О ней тосковал таинственный "Двойник" Гейне, положенный на музыку Шубертом, Шуманом, Мендельсоном...

Город уснул, я брожу одиноко.
Вот её дом и над входом окно.
Любимой нет. Она далеко,
А дом стоит, как стоял давно.
Под ним человек. Он ломает руки.
Он ждёт. Он ищет хоть призрак в окне.
Мне жутко. В лице, побледневшем от муки,
Себя самого я узнал при Луне.
Двойник мой неведомый, брат мой кровный,
Чего ты ждёшь, не зная сна,
Измученный такой любовью,
Как я в былые времена... ?!
        (Гейне, перевод Левика).

         

Вместо ответа.

На Гамбургской площади снова певец одинокий стоит,
 
Тяжёлой десницей Эреба закован в холодный гранит.
 
Сутулые узкие плечи и плети изысканных рук

Окутал сиреневый вечер напевами давних разлук.

Плывут колокольные звоны над скорбной толпой Эвридик,

Вздыхает о чем-то влюблённый, его неразлучный Двойник.

Волшебные струны Орфея похитил в Элладе еврей,

Поёт на скале Лорелея, свистит золотой соловей.

Был этот отверженный Гейне творцом и героем Баллад.

Он песнями старого Рейна смущал златокудрых Наяд,
 
В ночи поднимался на Брокен, встречая Божественный день,
 
Витала над певчим пророком святого Вальпургия тень,
 
Шумело легендами море, на скалы швыряя волну,
 
Во Францию шли гренадёры, но был Император в плену...

Когда перед торсом Венеры сражённый печалью он пал,
 
На крышах пустые Химеры кривлялись в осколках зеркал,
 
Качал золотой семисвечник испуганных птиц на ветвях,

Умолкли их нежные речи, и замерло эхо в лесах.

А в душной парижской квартире сгущалась предсмертная мгла,
 
И, выронив грешную Лиру, он пел на прощание "Шма!"

Он пел на последнем дыханьи, и слышит доныне Земля

Не горькую Песнь расставания, а радостный Гимн Бытия!

Белла Браславская ©2002-2020


Рецензии