В. И. Суриков. Боярыня Морозова. 1887

Возникала картина в мозгу,
Оживало её полотно:
Были сани уже на бегу,
Лишь в углу, правом нижнем, – пятно.

Здесь юродивый должен сидеть
На снегу босиком, и притом
На боярыню должен глядеть,
Осеняя двуперстным крестом.

Вот смеётся, злорадствуя, поп,
И идёт, сжавши руки, сестра.
Подчеркнуть только угол бы, чтоб
Скорбь была велика и остра.

Наслоёно здесь столь старины:
Слышен звон, колокольный, густой,
Странник с посохом, роспись стены, –
Всё готово, но угол пустой.

По базарам художник бродил
И искал, но блаженного нет:
Все, кого иногда находил,
Не давали отчетливый след.

Но нашелся чудак, наконец,
Огурцы под смешок продавал,
Голова его, как огурец,
Как художнику нужный овал.

Перевязаны уши платком,
На груди – преогромнейший крест.
Стал художник, взглотнув в горле ком,
Уговаривать, но наотрез

На снегу отказался сидеть
Тот чудак, только трёшкой одной
Соблазнился, и надо успеть
Передать его вид озорной.

Водкой ноги чудак тот растёр,
Выпил, снял с себя рваный зипун,
Псалмы пел, на язык был остёр,
А попроще сказать – был болтун!

Вот художником кончен этюд,
Знаменитый теперь на весь мир.
И расписан до мелочи люд,
Кто-то знатен, а кто-то и сир.

И боярыня смотрит в упор
На людей, руку кверху подняв.
Полтора года шел долгий спор:
Прав художник, иль, может, не прав?

Но напрасно растрачивал пыл
Всякий, кто на него нападал.
Третьяков же картину купил
И с покупкой опять угадал.