Без упрёка

Высоко залетел сокол, далеко.  Уж и не видно его. А след в пади небесной думой о нём остался.

Столбовой боярин, темник, Донской Рама ушёл в поход и не вернулся. С ним весь его тумен в десять тысяч бояр радимичей, калик перехожих.

Проходя бродом через Суру, у сельца одноимённого, отрядил Рама воина с письмом до рады войсковой, что в городке Пильна его ждала.
В том письме говорилось о Сухом доле в который он отбивать полон идёт, да о Корсуни, куда после отправится.
 
Сие понятно было только думным боярам рады войсковой.

Рада письма не дождалась. Не доставил гонец боярам тайное завещание.  Выбила его из седла калёная  стрела.
 
А войско сплочённое, словно литое, в летних сумерках  пройдя брод, вошло в густое разнотравье дикого поля и совилось  в нём, раскинулось станом на ночлег.

Кони не ржали, телеги не скрипели, люди молчали, оружие не звенело. Только травы шелестели склоняясь, пропуская калик и выпрямлялись, кивая во след.

Костров не зажигали. Снедали белым хлебом с сырным маслом, запивали водой.

Кричал коростель в некошенной траве. Говорят, не к беде его постылое пение, но к неизвестности.

Семь веков от скончания Троянова времени и тринадесять лет от падения Бусова права прошло до прихода новой Борейской йуги – светлого века.
 
Лель Троян оставил семя. Взошёл росток. Обрёл народ Русский своего радетеля кресеня Донского.
 
Рамой Русом его назвали калики в память о пращуре Раме Русе индийском, что первым привёл *народ  изварнский на синь реку – названную ими Гангом-Волгой, в память о другом - индийском Ганге, что изливается из Млечного пути на персть земную, приводя в движение колесо Сансары.

Медь не золото, серебро не золото, а булат -  суть духа - крепость, сила ярая – лучше золота!

Вестей о ратниках не было до середины осени, а изыде они от Суры, в конце лета девятого года от начала правления Рамы Руса. От первого века Новой эры на три с половиной века вспять.

В октябре, в багряном окружье степного перелесья вышел из дикого поля обоз с ранеными. Два десятка повозок с немощными и  десять верховых  лучников  во главе с посадником.

- Пал Рама Донской, а с ним вся рать, - молвили.
- Срезались на Красном поле! Посекли всех наших. Мечей было один к десяти!

Весть пошла по сёлам и городам. Огнём опалила. Словно Чигирь звезда с неба упала.
Моление о взбранном воинстве боярском весь народ возносил.

Посадник, что привёл обоз так поведал про битву:
 
«Пришли мы днём на  Красное  поле, что на правом берегу Суры. Возносить дары богам Слави: Тарху и Яриле стали. Петь «Боярство» принялись и нашла  на нас жаля-печаль, поминать начали бояр Сокольников, павших в давнее время в оных местах. Тыном высоким окружали они Русь. А теперь и наш черёд настал.

Колесо Сварога так видно повернулось, что отправил Рама в Сухой дол всё войско. Сам с пятью сотнями на Красном поле ждать их возвращения остался.

А на утренней заре, топча несжатое жито, налетели тай-бердинцев тумен, да зорянские тяжёлые конники.
 
Занялась битва. Дико вопила толпа бердинцев. Бояре  бились молча, но сноровисто, яро. Двоеручно, коловратно прорубая в толпе две борозды, воссоединяли их концы и резали попавших в петлю. Теснить начали.

И стало Красное поле от крови таковым.

Отпрянули бердинцы. А радимичи, побросав поводья пускали им стрелы вдогон.

 
Собрал Рама на совет сотников: «День на полдень, а мы без подмоги не сильны. Пойдём ко боярскому Белому раменью. Ставимся в круг, водим по кругу берду и уходим к Суре на брод».
 
То – искорень наше, прорывное кружение, от воевод индийских. От Арджуны - царя Русского, что правил Русью по «Лыку Дивейскому» - праву, данному боярином Бхаратой.

И пустил Рама коней в кружение и сотни наши свились в колесо. Пряли и вязали, рубили и кололи, но осеклись о дожинов – тяжёлую конницу зорянскую.

Тесно стало. Слез с коня Рама и бился пеше, бо конно – не сладно пошло.  Люди вкруг него сошлись и застили от стрел. Но, куда там! Все полегли».


Восповедав сие, закручинился посадник, уронил голову на грудь, но воспрянув, молча, о ладони опершись, поднялся с земли и пошёл к ракитовому подлеску, где ждали лучники.
Снег и дождь  попеременно, а то - вместе косо летели с низких, тёмных туч. Костёр дымил, и в пламени волгло горели дрова. Стенал ветер. Смеркалось.


Тропа ли, дорога ли вела в сторону Оротынской заставы. Мало езженная тропа-дорога Троянова. По ней уходили посадник с лучниками, вечные калики перехожие.
 
Ночью их стража окликнет: «Стой! Кто такие!»

Ответ придёт: «Слово и дело! Годжие! Православные!»


Из  леса, где стоял накануне битвы  снаряженный обоз с ранеными, обозримо было всё  безмерное бедствие. Столп пыли застил, было, косарей жита кровавого, но ветром раздуло и открылось избиение, дышащее рыком и смертью.


Полсотни раненых в столкновениях с бердинскими сторожевыми разъездами Рама отправил домой и поутру им должно было выступать.

Оглобли, обручи, вожжи и скарб походный были сложены. Лошади стреножены и паслись подле. Люди, перевязанные холщёвыми лентами, лежали под пуховыми одеялами в шатрах.
 

Не усидел посадник в обозе и с десятью лучниками вышел в то жито несжатое. Пускал стрелы, бояр раненых выносил и с Рамой думу думал в недолгую перед его гибелью чистую жития высокого меру.
 

 - Правьте к дому! Живите! Соблюдите народ! – Крикнул, уводя сотни за собой на коло, пурехом именуемое у пенджабских кшатриев.
 

Так - коловратно отыде вся рать в ирий праведный. Возносились в кругу сварожьем, в огне вьяссовом, в чистом соитии братском. В братстве жили, в братстве и вознеслись.


Берегом Суры шёл обоз по ночам, днём скрывался в лесных оврагах. Вывела их стезя  Сварога, оберегал Сварога промысел.


По обычаю тай-берды после боя на поле бранное шли сидыки – старики инвалиды добивать чужих и выносить своих раненых.  Молчаливы, угрюмы,  не знающие сострадания, к богатырю мёртвому подбирались с опаской.
Лежал он навзничь, исколотый и иссечённый, среди своих и чужих. Два зазубренных клинка в десницах с разжатыми перстами. На ремнях запястных, коими мечи крепились, обереги с узелковыми письменами – дар от мастера оружейного из Кашмира. Сиверко, качавший уцелевшие колоски затоптанного жита, воздымал край  льняной рубахи, и казалось ещё дышал витязь.
 
Кривой, сморщенный сидык вонзил копьё ему в шею, сторожко держась поодаль.  Удостоверившись в смертной немощи, кряхтя, нагнулся взять с груди  боярина потитул. Обрезав ножом кожаный ремешок, поднёс метную пластину к подслеповатым очесы, плюнул, потёр ещё, сощурился и разглядел белого орла на золотом поле – верховный владыка!


Для такого воина у тай-бердинцев заведён обряд погребения. Погибшего в бою именитого врага, под руки, как живого водили по стану, воздавая почести. Затем сжигали и отпускали прах по ветру над местом гибели.
Тут бы Раме уготована такая участь, да берда устала, изнемогла.

Полонить не умогли  ни единого. Никто не сдался.
 
После боя, когда зыкать пошли сидыки,  десяток раненых посреди Красного поля  с луками и копьями поднялись на них. Те запалили жито окружь. Опалённые калики, стенать не умея, браня сидыков, шли сквозь дым и пламя, но пали от стрел. 
 
Полона не вызволили, но и срама не имахо.
 

Тиуны боярские, ходяше в Сухой дол,  вызнали у пленного бердинца и описали оное.

Плечи Рамы были закрыты железными раменами с кольчугой и голова покрыта шеломом,  на ногах сапоги, шитые золотою рюшей. То сидыки посрывали, а тело оставили волкам.

Мечи же его вместе с торбой, притороченной к крупу коня, отдали темнику. Тот, сокрушивший богатыря русского, захотел его увидеть, поехал было, но отступился. Место сие, зело заваленное конскими и человеческими телами, не осилить было. Горой жуткой  высилось оное смертоподеяние, чадящее кровяным туманом.

Смерклось, моросил дождь. Скользя по глине, взошёл бердинец на пригорок и пристально смотрел в тёмное моросящее жерло ночное. Стало страшно, видал он битвы, но не такие.

Жития Рамы Руса, прозванного Донским, было пятьдесят шесть лет. До сорока семи лет не было о нём известно никому. Медью он ещё был. А с сорока семи лет пробуждён был силою боддхи и, обретя манас, стал булатом.

Калики его приняли и узнали в нём воплощение пращура Рамы Руса Оседеня.

Меж собою калики говорили на боярском яром схоросвасто – речи пенджабского народа  Рось.

Белые, пшеничные косы у женщин и чубы у мужчин – сорочинами назывались - за то их сорочинцами прозвали.
 
Голосисты и песнопевны, веселы и покладисты. Трудолюбивы и бескорыстны. Сладны. Бренности бытия не поддающиеся, не преклоняющие колен ни перед кем, полонёны были пегой ордой, прозванной тай-бердой.


Полонённую тай-бердой Рось, Рама освобождать принялся. И освободил.

 
Изварнскую Рось более не топтали, не жгли и не уводили в полон.

 
Помнили и чтили Раму Донского доколе живы были кощунники и волхвы.


Помнили его рода Русские. Думы о нём были без  упрёка.