Зелень опаляющая

"Зелень опаляющая"

посвящается Отцу,
 с 26 марта 1998 года.
 
ЧАСТЬ  1
  introduction №1
  Я сидел на корточках, прислонясь к пористой, освещённой сверху электрической лампочкой, стене и чувствовал себя совсем неплохо. Защита была: моя ниша  - самое удобное место просмотра и ожидания процесса Начала. В чёрном небе уже висело наступление Большого Утра.
   Я с волнением следил за каменными глыбами, тускло освещёнными, еле выглядывающими из мрака. Земля начинала тихо вибрировать, и это обещало перерасти в равномерную тревожную дрожь. В черноте чувствовалось, как вздуваются, опадают и вновь взбухают тусклыми вспышками  мощные зелёные жилы и вены Земли, мгновенно разлетаясь по всему низу, сильным центробежным движением, мерцая где-то у самого горизонта. Но их свет был настолько не ярок, что был почти не заметен в сравнении с тускло выступающими рельефами каменных скал.
   В чёрном небе встревоженно закричали какие-то большие невидимые птицы. Одну я смог разглядеть - она по собственной глупости (или спросонья) сослепу налетела на серую скалу, ударилась и, с шумом переворачиваясь в воздухе, стала падать бесформенной растопыренной массой, медленно и бестолково, теряя пыльные перья и пух. Но где-то на середине своего падения сориентировалась и стала тяжко, взмахивая неуклюже крыльями, набирать высоту. Вскоре она также как и её товарки, шумные и грязные, исчезла в тёплой утренней черноте.
   А просыпающаяся Земля продолжала трястись всей необъятной плоскостью, вибрировать и вздрагивать. Всё стало расползаться, расступалось вширь почувствовав свободное пространство- я знал: скоро начнёт медленно воздвигаться стена травяных запахов и мокрой земли. Это бессмертное движение- обширное шевелящееся движение сначала по горизонтали, а потом медленный переход в вертикаль- куда-то к небу- я ощущал каждый год : сначала всё раздавалось вширь и разбухало, а потом, не выдержав своей собственной мощи, рвалось непреодолимо вверх. Но всё время- один и тот же вопрос: что же именно двинет в окончательный поход на разлом? Пока Земля только терзала, содрогаясь от жадности, долгий, серой плёнки, сон на клочки.
И вот это было ясно.
   Полосы серого сна, разрезанные, уползала в новую ослепительную черноту и таяли - ненужные и быстро забывающиеся. Омытые чистой и совсем тёплой водой, световые сигналы окон, фар, светофоров, лампочек, звёзд, обновлённые, сверкали, слега деформируясь по краям влагой чистой и тёплой черноты. Тупая вата, затыкавшая все щели, с тихим шорохом куда-то уходила - освобождённый звук наслаждался своей силой и отскакивая, взлетая, уносился в бесконечный чёрный весенний космос и ухал оттуда, просто из-за озорства, дробясь на эхо, демонстрируя мощь своей освобождённости. И звуковые кривляния и многоголосия всё усиливались.
   Казалось, сам воздух, теряя свою панцирную закованность, струился подобно воде и будто говорил о воде:" Мы же с ней родственны!" Он переходил в воду, а она в свою очередь- в воздух,- и всё мешалось, менялось переворачивалось, принимало противоположные свой сути формы.
   Предутреннее ликование это напоминало начало спектакля, когда занавес ещё опущен, оркестр усиленно и азартно настаивается, все во взвинченном состоянии ждут и в этом ожидании скоро затихнут - напряжение висит- начало грандиозного представления- восхода Солнца.
                глава 1
"Ух, какие здоровые,- сказал папа про тёмных птиц,- Ну, поехали  лето встречать? Только его сначала найти надо." Конечно, я был согласен и заинтригован. Вооружённый шоколадом с загадочным названием "имени Н. К. Крупской", и предполагая за чёрно- фиолетовым оформлением её это тайное летнее и сладкое содержание, я готовился
к поездке на охоту, а именно- бегал туда-сюда и рассматривал "последним взглядом" старые, привычные объекты - они после встречи лета должны неузнаваемо измениться.
Одновременно я представлял в воображении, что бы это могло значить - слово "важный"? По вкусу оно напоминало чем-то шоколадное печение, в отличие от слова
"значение", которое представлялось сахарным печением, слегка размоченным в молоке. Я часто на вкус играл со словами, как, например, обстояло с анализом такого запутанного слова, как "ценность"- оно тоже считалось словом сладким, но к нему приме-шивался некий гнило-зубной запах. А имя "Семён" бесспорно относилось к вишнёвому варенью. Так и слово "разрешение" вызвало в кус обгрызанного деревянного карандаша,("Кто тебе рразрешил брать этот каррандаш?!").
Но пора было ехать, и вот мы мчимся на мотоцикле, и ярко-розовые длинные столбы каких-то цветов качают головами нам вслед захватывающе выделяясь на ядовито-фиолетовом, как чернила моей сестры предгрозовом небе.
Был дождь или не был- но сразу после розовых столбиков у дороги начиналось утро- и солнце ещё не взошло. Мы притаились в напряжённом молчании (была охота), впереди были камыши, перед нами было озеро, и когда нестерпимо алое солнце поднялось над ним, залив всё - воду, камыши, ствол ружья, дрожащим алым пламенем, а
широкие розовые полосы, как те столбики у дороги, развернулись на горизонте, появилась птица -  цапля? кулик?- которая медленно брела в алой воде, настолько торжественно и лениво, что иногда забывала поставить вторую ногу в воду для прочности и так и оставалась с первой ногой в огненном воздухе. С лапы еле слышно капала вода, еле слышно шуршали камыши, и я понял, ЧТО сейчас в этом месте и времени произошло-  НАСТУПИЛО ЛЕТО!
digression №1 специальное замечание:
"Иногда автор с некоторой горечью отмечает, что зелёные сокровища ЛЕТА - видимо, в силу его самодостаточности - скрыты как бы под многометровым слоем кристально чистой воды, вызывая воистину муки Тантала. ЛЕТО может вызывать восторг, но оно настолько не нуждается в его изображении, что у любой самой изощрённой авантюры бессильно вянут уши, и она несётся прочь как чёрт от ладана при одном упоминании тематики ЛЕТА!"
 
Я проснулся от какого-то настойчивого тарахтения и ,открыв глаза, поразился увиденному: белый потолок и белые стены моей комнаты были все в шевелящихся отражениях зелёных листьев; всё, что шевелилось, набрасывало на белизну извёстки какой-то необъяснимый изумрудный цвет, и на изломах плоскости иногда даже мелькали фосфорицирующие салатные отблески- нестерпимо яркие. Когда же я всё-таки как следует продрал глаза, то мне предстала обычная картина: солнце пробивалось сквозь листву за окнами, и вся флуоресцентная зелень обернулась обычным солнечным жёлтым цветом. На секунду я вспомнил о сверкающей зелени в комнате и дал этому название: "зелёная исследовательская палата летних наблю-дений". Наступила мёртвая тишина, а тарахтение собралось в одно место, настолько осязаемое в этом океане затишья, что его можно было поймать в ладонь как муху.
Испытывая нестерпимый зуд исследования, чувствуя, что вот-вот потеряю что-то необыкновенное, сейчас бывшее совершенно доступным, я сорвался с кровати (подушка, одеяло, простыня тут же утонули в зелёной цветовой каше листьев) и, как был- в майке и трусах, вылетел на улицу вдогонку за уходящим в тишину тарахтением.
 Не было ровным счётом ничего интересного- всё, как обычно. Но всё же мне удалось уловить ускользающий хвостик звука, и я бросился к аллее. Почти у самого горизонта, в самом её конце удалялось белое пятно какой-то машины- белого трактора или белого
автомобиля. Я смотрел на удаляющийся неторопливо механизм, на ослепительно жёлтую, до белизны аллею и убегающие в одну белую точку по бокам аллеи ряды шевелящихся светло-салатных деревьев. Всепоглощающее Солнце постепенно, с торжеством, занимало своё законное место на каждом клочке земли, а ночной холод и мрак осторожно утягивался в щели, тихо прятался за лопухи, листья, под траву. Лето было не его время, и поэтому даже когда Солнце уходило со своего трона, ночь, обалделая от дневной духоты, пускалась в различные авантюры, и была всё время беспокойная, готовая откликнуться на любое движение, чтобы только раскрутить какое-нибудь развлекательное представление для себя. Летом всё менялось местами- Солнце вело себя как надоедливый учитель-дидакт, а ночь - как избалованный и издёрганный ребёнок. Неосознанно отмечая всё это по дороге, я также думал о том, что за рулём этой белой машины наверняка сидел белый скелет, или белая лошадь, которой, допустим, надоело быть всё время на конном дворе. "Ещё в такую духоту и жару",- подумал я. Наступало время дневной скуки, и я шёл, мрачно, в пол уха, выслушивая настойчивое и упорное бормотание Солнца, преподающего всему живому строгий и давно всем известный урок. Я находился в ожидании происшествия.
глава 2
     Белая лошадь (или белый скелет)- как ослепительная извёстка в тёмно-зелёной масляной краске - медленно таяли, настолько медленно, что этот процесс таяния занял несколько часов в моём сознании. День- место и время летнего торжества, и в этот момент я должен был добраться до детской библиотеки в центре города. Постояв в нерешительности у библиотечного стола и никого не дождавшись, я с непонятным облегчением вышел на улицу без всякого сожаления- я просто не взял лишнюю ответственность перед непрочитанной (а это заранее известно) книгой, и отправился домой- ехать нужно было на троллейбусе.

digression №2    Солнечный удар- кратковременная потеря сознания, вызванная резким сжатием головных кровеносных сосудов в результате длительного солнечного воздействия и повышенной температуры воздуха без соответствующей подачи свежего воздуха.

В троллейбусе оказалось не так уж много людей- было много свободных мест, и я сел на одно. Верхнее окно-люк было открыто, и ветер просвистывал через него в открывающиеся на остановках двери. Никто не заходил, Солнце не заглядывало в салон, Оно было где-то в самом верху, у Себя, на престоле. Ехать было, таким образом, легко и хорошо. За окнами перемещался проспект, и думалось ни о чём  -  видимо, после уличного пекла всякий испытывает что-то похожее в холодном месте. Неожиданно я дёрнулся, как будто уловил нечто- произошла совершенно незаметная перемена в окружающей обстановке, она была ничтожно мала, по лицам сидящих рядом я догадывался, что никто ничего не чувствует! Но что-то действительно изменилось! Долго не находя причины и самой перемены, я наконец-то отметил для себя незначительную деталь, которой раньше вообще не было. К тонкому посвистыванию ветра, продувающего салон троллейбуса,  настойчиво примешивался какой-то слабый звон, как будто в пустом зале кто-то звенел мелочью в сумке. На всякий случай осмотревшись по сторонам и лишний раз убедившись, что это просто чушь- искать подобное в общей акустической картине моей настоящей ситуации, я просто стал его медленно, как бы мысленно пережёвывая, анализировать. Иногда казалось, что это кажущийся звук, но он был настолько же настойчив и назойлив- если так можно сказать, что и звук автоматически открывающихся дверей троллейбуса, кашель, бормотание в микрофон водителя... Итак, придя к выводу, что он мной не выдуман и вполне без моего участия материален, так и не выяснив его природу, я принялся за установление его происхождения и живого источника. И вот здесь наконец-то я заметил слабое, едва заметное мерцание в воздухе, наподобие электрических искорок, которые были видны, когда мы проезжали мимо затемнённых углов или в тени посаженных вдоль проспекта деревьев. Это они издавали такой еле слышный дребезжащий звон, постепенно искорки уже стали заметны не только в тени, они оставляли на солнечном свету зияющие чёрные многоточия, проносящиеся горизонтально по ходу движения троллейбуса, а звон стал совершенно отчётливо слышен и уверенно заглушал не только свист ветра, но и дряблый электронный скрежет водительского микрофона.
Вскоре звон стал почти нестерпимым - я стал видеть , как за окнами неслись, нас сопровождая, сверкающие серебряные, зеркальные, стальные блёстки и осколки. Как некий огромный рой пчёл, или точнее, целый клуб, он нёсся за окнами, сопровождая нас, а зелень деревьев освещённая солнцем лишь изредка вспыхивала короткими фрагментами и улетающими назад кусочками в общей массе этого трясущегося как студень серебра и металла, непрерывно звенящего на нестерпимо высокой ноте.
Вскоре я уже в состоянии был разглядеть детали: я видел целые сверкающие гроздья мельчайших серебряных тарелочек, нанизанных как бусы, друг на друга; подпрыгивая, они гремели на этой непередаваемо высокой, почти как ультразвук, ноте, эти нити, спущенные кем-то сверху, сопровождали троллейбус, будто дразня, мотаясь и скача перед самыми окнами, меж ними всё больше сгущаясь, мелькали ослепляющие серебряные и зеркальные осколки, тоже издавая высокий писк, когда сиятельно вспыхивали и угасали, оставляя за собой не менее сиятельные чернейшие дырочки и точки, эхом отпуская уносящуюся твёрдую дробь. Это настолько было необычно и совершенно непонятно, что я забыл об окружающих - а они-то как: наверно, рты пооткрывали от происходящего за окнами?! Самое поразительное, что я отметил- кто-то смотрел в газету, кто-то смотрел прямо  перед собой, мысленно жуя собственные планы на день, девчонки болтали, не отрывая глаз друг от друга- никто и ухом не вёл!
И в этом необъяснимом равнодушии и невнимании я отметил следующую необыкновенную вещь - троллейбус давно ехал, нигде не останавливаясь, не делая никаких остановок, и мало этого - он нёсся как сумасшедший - так, что отрывочно мелькающие кусочки солнечной древесной массы, просвечивая сквозь звенящую и сверкающую взбесившуюся массу серебра и жидкого зеркала на бешеной скорости
несущийся прямо по дороге неизвестно куда, превратились в тонкие светло -зелёные непрерывные нити. Эти нити в буре звона серебра стали постепенно по ходу  дела переходить в горизонтально сплетающееся волокно и зелёные полосы, расширяющиеся всё больше и больше. И в этот момент я осознал, что все, кто ехал со мной, наконец-то обратили внимание на происходящее и в один голос начали издавать какой-то протяжный и как бы затянувшийся возглас изумления. Посмотрев им в глаза, я не увидел никакого страха, только одно безграничное изумление. "Наверно, у каждого человека перед смертью в глазах не страх застывает , а именно изумление,"- подумал я, а всё выше повышающийся возглас изумления публики в салоне троллейбуса полностью соответствовал всё расширяющимся горизонтальным полосам солнечной зелени листвы в бушующей буре сыпящегося нам навстречу сверкающего и гремящего серебра. Наконец, наступило видение всей картины в целом - мы летел на сумасшедшей скорости  без руля и ветрил, без тормозов и конечной цели  по какой-то адской серебряной или зеркальной дороге между звенящих стен бушующего серебра и металла, а зелёные полосы и корневища, уже потемневшие от невероятной скорости машины, плотными полосами тянулись и тянулись, сопровождая наш бессмысленный полёт в никуда. И когда вопль изумления по своей высоте наконец соединился с ультразвуковым писком дребезжащего серебра, я ощутил тугой и плотный, но в то же время мягкий, как  в вату, удар обо что-то (я успел отметить) тёмно-густо- зелёное. Последнее, что я помню -я, медленно плывя , опускаюсь всё ниже в какой-то густой, как тёмно-зелёный  кисель, массе, а темнеющая мрачным изумрудом зелень всё больше уходит в сплошную черноту...