самозабвенные изумруды

скоро и потери обглодают и
пустят их за шиворот,
предотвращая опеку.
там и лейтенанты в стогах,
и личинки благоприятствуют падению,
там и искры, как флейты,
входят в червленое нечто,
полоская самозабвенные изумруды.

в обещании и прибыль под утеху,
и скорострельные автобусы измороси,
и подоплеки в говоре,
и прииски средь оголтелых мезонинов.

сумбур уже при странице,
при обуздании сердец,
при диком сластозвонном начинании,
предотвращающем вливание в шеренгу,
в лапы маячащих отдушин.

спелыми будут эти объятия,
эти нанизывания угасшего,
это назидание в чувствах,
в ухвате всего отпадающего
от полета.

спелыми будут и солнцепеки
в нерасшнурованном телевидении:
туда оно низвергнется, утопая,
туда оно взметется,
расчитывая на колодцах звездопада,
просчитывая незыблемые склепы теургии,
возобладав в сочащихся ручьях,
пронизывая достопочтенные рукава
и амнистии сладкозвучия.

меньше будет и в руках,
и по карманам, когда стекло припадка озвучит
пропадающие тарелки,
когда из мошны обутых тесемок
исшелестят подосланные урожаи,
изымая предупреждение из штормовых снов.

и листопад вкинет несколько рукопожатий в свои
ровесники, отстегивая по позументам,
по рукодельным фактурам заветных фабрик.
по стриженым пергаментам и нимфа тоскует,
предпочитая и изловчаясь в хороводах
подвижничества,
отскакивая от ереси, от рукопада,
от головной боли,
ниспадающей в исток,
в шелест отродясь миновавших идиом.

так они близки, так они блистают,
воскресая над бурными солнцевидениями,
обрастая душевными сиделками,
лестницами, пугающими осточертелое.