не понятый гений

Непонятый гений

Действующие лица:

Эрлих Вольф, Устинов Георгий, Блюмкин Яков,
 Вержбицкий Николай, Есенин Сергей.


1
Шумно вечером в «Стойле Пегаса»,
Обсуждают истории ход,
Достиженья рабочего класса
И куда нас партия ведет.

Говорят про доменные печи,
Про Турксиб и Беломорканал,
И с народом творческие встречи,
И про первый пятилетний план.

В конце зала Бендером Остапом
Восхищаются и тем, как смог
 Деньги выуживать тихой сапой
 У таких же прожженных пройдох.

Кто-то шепчет в разморившей дреме:
– Смотрите, Есенин Сергей!
Кивает вон там, в дверном проеме,
Золотою головой своей.


– Померещилось тебе, дружище,
Лунный блик на косяк дал отсвет,
Он же на Ваганьковском кладбище
С миром почивает уж семь лет.

А в углу спорят двое о вечном,
Как счастливым и успешным стать:
Быть в делах и мыслях безупречным
Иль с пути своего всех сметать?

Уверяет газетный редактор:
– Человек себя делает сам.
На что отвечает второй оратор:
– Только случай помочь может нам.

Входит Эрлих

Эрлих. Не сам и не шанс свой ухвативший,
А тот, кто поддерживает власть,
Одобренье ее получивший,
Только тот может гением стать.

Устинов. Вольф, какими судьбами, приятель?
Как давно я тебя не видал!
Слышал, стал ты известный писатель,
Уж полдюжины книг написал.

Эрлих. Я очень тонко чувствую время
И истории предвижу ход,
Революционное бросая семя,
На борьбу с врагом зову народ.

Линии партии предательства
Не потерплю я, как большевик,
За то и чествуют издательства,
Что правду говорю напрямик.

 Бросаю бесстрашно в «Между прочим»
Буржуйским вампирам вызов мой,
На всех на них колы мы наточим,
Образ жизни не сменят коль свой.

Не боюсь вскрывать я пороки,
Что мешают стране процветать.
Всяк поймет, услышав эти строки,
Что даже слово может стрелять:

«Между прочим
Здесь плюнуть некуда. Одни творцы. Спесиво
Сидят и пьют. Что ни дурак – творец.
Обряд все тот же. Столик, кружка пива
И сморщенный на хлебе огурец.

И бродит запах – потный, скользкий, теплый.
Здесь истеричка жмется к подлецу,
Там пьет поэт, размазывая сопли
По глупому прекрасному лицу.


Но входит день. Он прост, как теорема,
Живой, как кровь, и точный, как затвор.
Я пил твое вино, я ел твой хлеб, богема,
Осиновым колом плачу тебе за то».

Вержбицкий. У вас идея в стихе встроена,
Что убийство теперь уж не грех,
Как будто право узаконено
Самосуд устраивать для всех.

Эрлих. Мы ведь дети своего времени.
Чтоб власть в своих руках удержать,
Тратить время нельзя в сомнении,
Быстро нужно вопросы решать.



На этот стих меня вдохновила
Книжка соратников по борьбе,
Давшая понять, что только сила
Порядок наведет на земле.

Тифлисский сборник стихов чекистов
Под названьем «Улыбка Чека».
Это просто кладезь афоризмов,
Где в бой каждая зовет строка:

 «Нет большей радости, нет лучших музык,
Как хруст ломаемых жизней и костей.
Вот отчего, когда томятся наши взоры
И начинает буйно страсть в груди вскипать,
Черкнуть мне хочется на вашем приговоре
Одно бестрепетно: К стенке! Расстрелять!»

Мы призываем массы бороться
И надежды не давать таким,
Кто верит в то, что еще вернется
К богатеям лояльный режим.

2
Устинов. В «Праве на песнь» слова Есенина
Приводишь, где он совет давал,
Чтобы непризнанного гения
Из себя ты строить перестал,

А российской красоты исконной
Сделался бы душевным певцом,
Стал бы тогда поэтом народным,
Увенчался бы славы венцом.

Эрлих. Но для меня второстепенное –
Северной природы колорит,
Важность представляет вселенная,
Потому что я космополит.


«Мой дом – весь мир, а отец мой – Ленин»,
Я со всех трибун то заявлял.
Потому и не выжил Есенин,
Что новшества не воспринимал.

Вержбицкий. От ваших стихов бьет будто током,
И предстает только смерти жуть.
А Есенина внимаешь строкам,
Потому что в них жизни есть суть,

Эрлих. Критики видели в Есенине
Слабого дилетанта всегда.
Вот послушайте о нем мнение
Известной газеты «Беднота»:

«Картофельному журналистику,
С точки зренья скотного двора
Критикующему беллетристику,
Взбучку давно уже дать пора».

Вержбицкий. Может, написал статью хамскую
Тот, кто отомстить ему желал,
Что «рифмогонку пролетарскую»
За поэзию не признавал?

Эрлих. В творчестве не хватало сложности:
Речка, клён да жеребенка прыть.
А революции возможности
Не способен был он оценить.

Не была в стихах у Есенина
Позиция определена,
От того и ушел безвременно,
Что не понял, идем мы куда.

Не оправдал поэт ожиданья,
Разменял талант на медяки.
Если нет классового сознанья,
То начнешь воспевать кабаки!


Что и видим мы в «Москве кабацкой».
К чему он всех призывает там?
К беспробудно-хмельной жизни барской,
В коей погряз тогда уже сам.

Оттого-то и начал спиваться,
Что утратил свой ориентир,
И морально он стал разлагаться,
Так как не тверд характером был.

В конце жизни он деградировал,
Спасти просил, убийства боясь,
С приведеньями дискутировал,
Утратив с действительностью связь.

Вержбицкий. Если он чувствовал, что упорно
На него расставляют капкан,
То искать помощи не зазорно,
Обращаясь с просьбою к друзьям.

У Пушкина говорили статуи,
И Медный Всадник за ним скакал,
Лермонтов за демона ратует –
Каждый мысли чрез то выражал.

От психбольных веет саваном,
Всех, кто рядом, пронзает тоска,
Ну а за Есениным табором
Ходила творческая Москва.

Возле него, как пчелы, роились
Даже те, от кого уходил,
Знакомством с ним все просто гордились,
Для них источником счастья был.

С его памятью феноменальной
Мог часами на сцене он быть
И от версии оригинальной
Ни в одном стихе не отступить.




Пьяница, находясь в прострации,
Может песен слова повторять,
Но нет нужной концентрации,
Чтобы фразы в стихи рифмовать.

Хмельной мозг не в согласии с сердцем,
Может только раздражать людей,
А Есенина нежным коленцам
Позавидует и соловей.

3
Эрлих. Но в последний год уже Сергею
Напрочь изменил его талант.

Устинов. В это я никогда не поверю,
Слишком палку перегнул ты, брат.

В его возрасте Достоевский
«Бедные люди» лишь написал,
А Толстой был писатель детский –
Повесть «Юность» всего лишь издал.

Есенин за последний год только
Шедевров уйму сумел создать,
Что тебе, Эрлих, за всю жизнь столько,
Как ни старайся, не написать.

Вирши он с такой кропотливостью
К форме идеальной приближал,
Что, поражая прозорливостью,
Всякий раз феномен создавал.

Вержбицкий. Когда ездили с ним по Кавказу,
Ликовал неистово Тифлис,
Не отпуская со сцены сразу,
Сотни раз вызывая на бис.

Написав про рощу золотую,
Планку в искусстве сей человек
На высоту поставил такую,
Что никому не достичь вовек. 


Достоевский говорил, что тайну
Пушкин русской души бы открыл,
Если б ранней кончины печалью
Всю страну в траур не погрузил.

Поэт был близок совсем к разгадке,
Движенья чувств осталось понять,
А Есенину его задатки
Дали возможность с того начать.

Лишь перо прикоснулось к бумаге,
Чувства сами собой полились,
И пошла душа чертить зигзаги
В пляске лихой под задорный свист.

Вот же он, Митенька Карамазов,
Где черти с ангелами в душе:
То все небо у него в алмазах,
То хоть вешайся на рукаве!

Не осмыслить душу здравым смыслом,
Широте нет границы земной.
Коль гулять, так, чтоб дым коромыслом
И лилась чтобы брага рекой.

Если девка мила стала сердцу,
Будет гоголем вокруг ходить.
В дом пока не введет как невесту,
Жара шального не остудить.

4
Устинов. Теорией метафизической
С Сергеем увлеклись тогда мы.
Там мужчины силой космической,
А девы земной наделены.

Солнце – это мужское начало,
А женское – оно на Земле,
И, чтобы она существовала,
Нужны ей свет и тепло извне.



Необычайно казалось красиво,
Верили: истину обрели.
И так хорошо на душе было,
Что лишь счастья ждали впереди.

Женское и мужское начало -
Это главный стержень для миров.
Если бы одно из них ослабло,
Разлетелся б мир на сто кусков.

Нарушение этой гармонии
Разрушит основы бытия,
И мир породит в агонии
Не людей, а полчища зверья.

И как в воду тогда глядели:
Возобладал когда дух мужской,
Все устои к черту полетели,
Заметался тут люд сам не свой.

Убрали Христа с Девой Марией,
Каждый сам себе стал царь и бог.
Но, не справившись с бурной стихией,
Ввергли общество в переполох.

Все перевернув с ног на голову,
Управлять страной решил народ
Доверить кухарке и повару,
А интеллигенцию - в расход.

Перестало нести в себе слово
Тот возвышенный, духовный смысл,
В чем земной жизни была основа,
Поговорка теперь - атавизм.

Могли жонглировать виртуозно
Смыслом слов завсегда на Руси.
Разрешить конфликт было не сложно,
Коль мудрость древнюю привести.




А без сути премудрой пословиц
Потерял свою силу язык,
И уж слышать народ у околиц
Звонкий смех от частушек отвык.

Заменили приказы общенье,
Разучились шуткой спор решать,
Читать начали нравоученья,
Перестали сердцем понимать.

Стали учить, как надо трудиться,
О чем думать и что говорить,
Как в коллектив сплоченный всем влиться
И несогласных как убедить.

Заменили слово «благородство»,
Всей душой приняв авантюризм,
На более звучное – «геройство»,
Проще было решать дела с ним.

И насилия в жизнь введение
Обозначили словом «террор»,
Когда без совести зазрения
Можно убить иль ввергнуть в позор.

Убийство стало не преступленье,
А способ продвиженья наверх. 
Конкурентов своих устраненье,
Гарантировало всем успех.

Не жажда уже справедливости
Руководит безбожной душой –
В угоду своей похотливости
Хочется зрелищ с кровью большой.

А страх действовал как наркотики.
Над чем угодно могли шутить,
Над тем надрывали животики,
Что чуть что - все грозятся убить.




Стала жизнь – сплошное лицедейство,
Ярмарочный шумный балаган.
Пред начальством коль и фарисейство,
То к простым применялся наган.

И персонаж веселых историй,
Искатель кладов, Бендер Остап,
Участник всяких фантасмагорий,
Для подражанья героем стал.

И начали тяжкие увечья
Жертвы сами наносить себе,
И куда-то совесть человечья
Улетучилась в небытие.

Можно вещдок сфальсифицировать
Или договориться с судьей,
Дело переквалифицировать
Из «был убит» в «покончил с собой».

Что спасают их от вредителей,
Охотней верит теперь народ,
Чем в то, что у победителей
План усмирения на их счет.

С тех самых пор появилось чувство,
Что наблюдает за нами монстр:
Коль разговор зашел не в то русло,
Впереди замаячит погост.

Стали жить затаившись, как дети,
Все прислушиваясь у дверей,
Ожидая, что вот на рассвете
Постучится к нам в дом Бармалей.

Вержбицкий. Что грядут уж бесов легионы,
Достоевский нас предупреждал.
Упразднить чтобы Божьи законы,
Где б каждый сам себе богом стал.




И разошлись сердца горячие,
Подчиненья требуя себе,
Видеть правду не стали зрячие,
К милосердью в полной глухоте.

Дела окутаны были тайной,
Не догадались чтобы нигде,
Какой же тактикой специальной
Создан рай для людей на земле.

5
Менестрели, народные барды
В виртуозной азартной игре,
Как всегда перепутали карты,
Напоминая всем о добре

И о том, что исчезнет общество,
Если друг другу не доверять,
Превратимся в зверей мы скопище,
Где сильный будет всех пожирать.

Такие ж гордые, как Есенин,
Взбрыкивали вольным скакуном,
Прыгнув за забор, летели в пене,
Не желая ходить табуном.

На разные голоса кричали:
«Что же дали теперь нам взамен?
Устроить рай на земле обещали -
Сами взяли с потрохами в плен!»

За крестьян Сергей переживая,
Возмущенно тогда говорил:
 «В семнадцатом земли обещали,
А продналог по миру пустил!»

В Европе в века инквизиции
Церковь за власть вступила в борьбу
И по праву высшей юстиции
Предавала неверных костру.



Тогда свободного слова право
Было утверждено королем.
Это началом успеха стало
Борьбы против сожженья живьем.

Высмеяв казни, Мольер с Вольтером
Смогли те костры погасить,
Убедив, что не церковным сферам
Кто пойдет в ад, а кто в рай судить.

Ну а здесь поэтов изгнали
Из общественной жизни страны,
Рубленые фразы поощряли,
Что внушали боевой настрой.

А тех, кто гимны петь не желали,
Укрощали, как диких коней,
Неподдающихся объявляли
Врагами трудящихся людей.

К осуждавшим линию партии
Стал применяться теперь расстрел.
Есенин уж в иносказании
О себе как о родине пел.

Не поэт безнадежно был болен -
От тяжких мук стонала страна,
Которой сил не хватало боле
Пробудиться от страшного сна.

И не ему это били в морду,
Вся в крови у России душа.
Под нож пустили скота породу,
В закромах больше нет ни шиша.

Началось все в святой обители
В лучезарном сиянье икон,
Пронеслись потом, «накопытили»,
Обратив все мечты в дурной сон.




То по лугу зеленому мчался
Озорным полным сил скакуном,
А теперь вот в кабак затесался,
Как пропащий, «спирт жарит» с ворьем.

Как тот конь, что гнал за паровозом,
Меряться силой с властью решил,
Вопреки газет бравым прогнозам
В искаженье правды обвинил.

6
Не хотел никак служить он делу,
Линию партии осуждал.
Предупреждали, сменил чтоб тему,
Но слушать никого не желал.

Гоненья на личность известную
Вызвали бы в мире резонанс.
И репутацию нелестную
Создать агентам был дан приказ.

Слыл ведь задиристым юмористом
Как первый парень он на селе,
Назвали теперь скандалистом
И грозились привлечь по статье.

Доведя до нужного качества
Невинные поступки вполне,
Преподносили как чудачество,
Сделав изгоем в своей стране.

Вот в акте пишут: «На Малой Бронной
С братьями Нейман драться он стал»,
А может, группе мужчин сплоченной
В одиночку отпор смело дал?

К примеру, Блюмкина, что, поэтам
Разъясняя, как стихи писать,
Грозя, размахивал пистолетом,
Хулиганом не смели назвать.


А Сергея тут же объявили
Антисемитом, грозя судом,
Из страны выезжать запретили
И обыскали весь его дом.

Эрлих. Хотел профессора почтенного
На ходу с поезда сбросить он!
У нас и поэта известного
Справедливо карает закон.

Вержбицкий. У вас неполная информация.
Он с женой шел в вагон-ресторан,
Не пустила администрация:
Иностранцы завтракали там.

Есенин выпалил в возмущенье,
Что он в собственной стране чужой,
Пока здесь управляют Бронштейны,
До тех пор у себя он изгой.

Тут же врач к ним в купе наведался,
Сказал : «Контроль над собой пропал,
Должны немедля обследоваться,
Или заберем в стационар».

В вагон-ресторан коль не пускают,
Едят иностранцы когда там,
Врачи экспертизу предлагают,
Без приглашенья явившись к вам,

Дурнем в свадебном путешествии
Коль пред женой выставляют вас,
То не найдешь добра в нашествии
В твою страну иностранных масс.

Стал в кругах уже не только узких,
А открыто всюду призывать
Из правительства изгнать нерусских
И свою культуру воскрешать.




Как раз «Ивановичи» на съезде
У «Давыдовичей» брали власть.
И обстоятельства, сойдясь вместе,
На расклад сил могли повлиять.

Допустить нельзя, чтоб, как Кассандра,
 О грядущих бедах бард вещал,
Крича, что тюремная баланда –
Это не то, что вождь обещал.

И снять приказали сотрудникам
С поэта величья ореол.
Чтоб не сделался он мучеником,
За ним стал виться шлейфом позор.

И что он окончательно спился,
Разлетелась повсюду молва,
И настолько уже опустился,
Что стала жизнь ему не мила.

Лучший поэт двадцатого века
Сделался изгоем с этих пор
И прослыл, как моральный калека,
Обречен на всеобщий позор.

Встретившись с явной жизни угрозой,
Наконец начал он понимать,
Что жабу черную с белой розой
На земле не сможет повенчать.

С вашей помощью бежать пытался,
Чувствуя, что уже обречен.
Так в «Англетере» и оказался,
Где на Голгофу был возведен.

Он доверился вам без остатку
И не видел, что идет игра.
Прямо в глаза резал правду-матку -
Глядь, а дело зашло не туда.




И не гость он уже тут желанный,
А чуждый классовый элемент,
В глазах которого, окаянных,
Доводящий до бешенства свет.

Эрлих. Не надо мне друга предательство
Сейчас пытаться вменить в вину!
В Петрограде открыть издательство
Мы с ним хотели в новом году.

Вержбицкий. Да перестаньте вы глумиться,
Кто б позволил книги издавать,
Если пытался даже в больнице
Сотрудник Чека арестовать!

На него в полицейском участке
Заведено уж тринадцать дел,
Если б не упросил Луначарский,
Присудили давно бы расстрел.

 Эрлих. Дух в нем был не революционный,
Важность событий не мог понять,
Своей славой он был ослепленный,
Когда стал вождей критиковать.

Нужно тех выбирать, за кем сила,
Кто твердо держится за штурвал,
А не таких, кого волна сбила
И готова снести в океан.

Это я был почестей достойный
Как партии преданный вассал,
А Есенин, как посторонний,
Должен был уступить пьедестал.

Вержбицкий. Стал талант как дело наживное,
Важен акцентов верный расклад.
Быть на виду - это основное,
Коль известен - сойдет плагиат.




Вы вдруг решили, что может каждый
Управлять миром, раз Бога нет,
И как славы добиться – не важно,
Ведь возмездия тоже нет.

7
Вы вот без совести зазрения
Сказали, что достойней его.
Быть чтоб похожим на Есенина,
Мало усердия одного.

А нужно было уже родиться
С лучезарной в глазах синевой,
Сразу в жизнь безрассудно влюбиться
И в тех, что рядом живут с тобой,

Чтоб была для тебя и собака
Не низшей ступени существо,
А обладатель Божьего знака,
Вложенного в ее естество.

Эрлих. Как и Пушкин, рожден я в июне,
Под покровительством Близнецов.
За откровенье любят нас люди
И бесстрашную смелость стихов.

В глазах моих окружающие
Видят борца яростный огонь,

Устинов. Глаза твои, злом стреляющие,
Будто кричат всем: «Попробуй тронь!»

Встретив тебя где-то нечаянно,
Взгляда стараешься избегать,
А за Есениным неприкаянно
Следуешь, чувствуя благодать.

У тебя, Вольф, глаза антихриста:
Посмотрел - и сразу испытал
Ощущение, как от выстрела,
И презреньем убит наповал.


Вержбицкий. Исходил, как у Богом избранных,
Из Сергеевых глаз синий свет.
Он же поэтов сампризнанных
Вводил в шок, как вампиров рассвет.

Смущал ясностью светлой своею
Свет, лучащийся из его глаз,
Тех людей, что пришли к нему с целью,
Чтоб исполнить жестокий приказ,

Когда рядом они оказались
С тем, кто любим за души размах,
А не из-за того, что боялись.
Страх увидеть хотели в глазах.

У поэта лазурные блики
Переливались в глубине глаз.
Знать, бес видит в них святые лики,
Взгляд их не может выносить раз.

У Есенина тоже сначала
Рукояткой выбили глаза,
В коих правда вселенной сияла,
Творить зло перед коей нельзя.

И когда опустели глазницы,
То в русло прежнее жизнь вошла:
Бога нет, и нет Божьей десницы,
Жизнь людей не стоит ни гроша.

8
Устинов. А я вот думаю о той тайне,
Что заключалась в смерти Христа.
Не казнить же нам лучших в посланье
Была идея Бога Отца?

Если б сына моего убили,
Стал бы видеть в людях лишь врагов.
Сколько б о помощи ни просили,
Без ответа оставил бы зов.



Верно ли растолкована Библия,
Что с нас смертью грехи Иисус снял
И каждый, не сделав усилия,
Вдруг чист, как ангел, душою стал?

Не хотел ли другого чего-то
От нас Бог, когда Сын на казнь шел?
Может, ждал, что один хотя б кто-то
Защитить его смелость нашел?

Дал же возможность, Пасхи во славу,
Христа, помиловав, отпустить,
Но кричал люд: «Отпустим Варавву!
А Иисуса хотим мы казнить!»

И от Авраама ждал Бог, может,
Чтобы сына своего он спас,
Что вместо него себя предложит,
А дитя родное не отдаст.

Ведь суть веры не в том, чтоб покорно
Чьи - то жизни отдать на алтарь,
А чтобы сердце было способно
Спасти всякую живую тварь.

Может, за свое малодушие
Платим уже две тысячи лет
И потому самые лучшие
Покидают рано белый свет?

Вот и Сергей просил о помощи,
Нам твердя, что идут убивать,
А мы, как гиен диких полчище,
Больным назвав, стали зрелищ ждать.

Что дыма без огня не бывает,
Заявили - и совесть чиста,
Но она изнутри нас взывает
Сказать правду во имя Христа!




Как смогли допустить трагедию,
Когда уже к тридцати годам
Досель невиданному гению
Жизнь загубили ко всем чертям,

А затем два раз расправлялись:
Сначала жизни самой лишив,
Потом от памяти избавлялись,
Его имя хулой очернив.

Начали выдумки из абсурда
За реальную жизнь принимать,
А Остап Бендер гражданам мудро
Законы жизни стал толковать.

И, находясь в каком-то затменье,
Хитроумную ведем игру,
Искажая истину явленья,
За свою ложь получаем мзду.

Пусть не обольщаются гении,
Что потомки воздадут сполна:
Стоит друзьям высказать мнение -
И уничтожит славу молва.

9
Вержбицкий. Наложили юродством вы вето
На труды его в «Праве на песнь»,
Сославшись на мнение адепта,
Что исписался поэт, мол, весь.

Там Сергей жаждет мненья Клюева,
Будто главный тот был беллетрист,
А он, как злорадная фурия,
Осмеял угодника девиц.

Неприкаянная головушка,
Поводыря в каждом видеть рад.
Но Клюев, как Пушкину Левушка,
Не наставник Сергею, а брат.



Для кого было немыслимо
Зависеть от мнения людей,
Стал походить на князя Мышкина
В ребячьей наивности своей,

О последних часах жизни строчки
С содроганьем от стыда читал,
Как будто речь идет о щеночке,
Который визгом всем докучал.

Все окруженье, как с подопечным,
Снисходительно с ним говорит,
А он, с видом таким беспечным,
Как несмышленыш какой шалит.

Неразумный лает на колонку,
Без воды которую зажгли.
Треплют его дружески за холку:
«Перестать! Это же пустяки».

Прокусил себе лапу до крови:
«Нет чернил здесь в отеле», - визжа.
«Выгоню, повторишь коль такое!» -
Тетя Лиза грозит не шутя.

Эрлих. Сергей в стихах выражал суть ясно,
Но, когда без рифмы говорил,
Трудно было поймать ее часто,
Будто вперед разума спешил.

Вержбицкий. А вам мало, что описан жалким,
Надо и состраданья лишить.
Чтоб в своей мерзости стал он гадким,
Начал перед всеми лебезить.

Теперь не только Клюев, как гений,
Учит правильно стихи писать,
Но готов перед Троцким Есенин
Аж штаны для наказанья снять.




В воспоминание о поэте
Вложили слова в его уста:
«Если один человек на свете
Пожелает выпороть меня,

То послушный, как ребенок кроткий,
Сам приду я и сниму штаны.
Этот человек – товарищ Троцкий,
Бдительный страж порядка страны».

Стал он походить на Смердякова:
То ли скудоумный, то ли мразь.
Народ неприглядного такого
Как кумира не чтил отродясь.

Вот у Достоевского в романе
Мышкин как будто бы идиот,
Положительный герой он в драме,
А уважать себя не дает.

Но он вызывал хоть сожаленье
Тем, что умен, но слишком простой,
А к Смердякову лишь отвращенье,
Так как гордости нет никакой.

Устинов. Сергей на пресмыкающегося
Никогда в жизни не был похож,
Его лицо улыбающееся
Вызывало умиленья дрожь.

А походкой когда летящей,
Едва коснувшись пола, входил,
Будто ангел над землей парящий
Весть благую с неба приносил.

Находился когда в помещенье,
Действий не производя, сидел,
Чувствовалось вокруг оживленье,
Как на явленье каждый смотрел.

Одержим опекунства манией,
Достоевского суть исказил,
Поэта самобичеванием
Ты в тварь дрожащую превратил.

Ведь герой в себе сомневается
У Достоевского потому,
Что через стыд преображается
И открыт становится добру.

Бард в мире самый красноречивый
Детский лепет какой-то несет,
Чтоб закрался вопрос справедливый:
Может правда он был идиот?

И нет уже никаких сомнений,
Что, как и преступник Смердяков,
Повесился скандалист Есенин,
Опасаясь тюремных оков.

Убившее себя ничтожество
Жалости не вызовет ни в ком.
Неприглядны эти художества
С выпавшим наружу языком.

Эрлих. В конце жизни он с реальностью
Утратил окончательно связь,
К выходкам его с лояльностью
Относиться устала уж власть.

Вержбицкий. Ах, ну да, к нему же стал являться
Из зеркала черный человек,
Невидимкой учил притворяться,
Чтоб пройти незаметно для всех,

Жить в отеле без регистрации,
В ванне купаться, которой нет,
Чернила у администрации
Не спросив, порвать несколько вен,



Потом, как у безумных водится,
К потолку взобраться по трубе,
Чтоб уж коль опростоволоситься,
Так было б на что глазеть толпе.

Обмотал подбородок веревкой,
Скрючив руку, трубу обхватил,
А потом в этой позе неловкой
С такой силой в стояк лицом бил,

Что левый глаз закрылся в месиве,
Ну а правый и вовсе пропал.
Над ним появилось отверстие,
А меж бровей глубокий провал.

Эрлих. Не так еще тела выкручены
У тех, кто раздумал умирать.

Вержбицкий. Только глаза у них выпучены,
Да и язык изо рта видать.

10
Эрлих. Какие могут быть сомнения
В том, что это просто суицид?
Ведь последнее стихотворенье
О самоубийстве говорит!

Он же мне передал послание
О том, что больше не хочет жить!

Вержбицкий. Думаю, что дали задание
Вам экспромтом это сочинить,

Чтобы в звучащий совсем нелепо,
Несуразный, бессмысленный стих
Мы бездумно поверили слепо
И зашло бы следствие в тупик.

Без закорючек, почти печатный,
Мог подделать даже лицеист
Такой почерк незамысловатый,
А не то что опытный чекист.

Блюмкину отсрочки от армии
Ведь подделывать было сложней,
Чем кровью нанести каракули
Без автографа и вензелей.

Вы ж тот лист не сразу предъявили,
Когда под потолком нашли труп,
А где то дня через четыре,
Значит, было время на сей труд.

Коль било в Сергее вдохновенье,
Словно кипучий горный родник,
Что ж последнее стихотворенье
Написал, как школы ученик?

Куда подевались те образы,
Что учили гордиться страной,
Что и в чужом краю, как компасы,
Путь нам указывали домой?

Подевалась куда-то напевность,
Будто тот, кто создавал стихи
Не смог изыскано вплести нежность,
А кидал без шлифовки куски.

Дело не в том, что доказательство
Не доказывает суицид,
А сам стих настолько не нравится,
Словно другой за ним кто стоит.

Скачешь между ухабов и кочек,
Связи нет никакой у тех фраз,
Общий смысл неровных, куцых строчек,
Ну, никак не доходит до нас.

Что-то о встрече какой-то вроде,
Но никак не понять, где там суть.
Никакой печали нет, ни горя,
К жизни лишь безразличия жуть.




Поэт, написавший «Радуницу»,
Знал, что встреч не будет в небесах,
Так как заберут самоубийцу
Черти в ад, чтобы жарить в котлах,

А вы вот об этом не знаете,
Видно, с религией не дружны,
Старшего брата вспоминаете
Из той чудесно-белой страны,

Куда архангелы запрещают
Входить тем, кто покончил с собой.
Или стихи ваши подтверждают,
Что не совершал он грех такой?

«На Ваганькове березки,
Клен да белый мех,
Что тебе наш ветер жесткий
И колючий снег?
Там, в стране чудесно-белой,
Тополя шумят…
Спи, мой лебедь!
Спи, мой смелый!
Спи, мой старший брат!»

«Смелый» - нет обращенья нелепей
К тому, кто жизни себя лишил,
Как смысл записки последней
Нелеп мыслью о том, что зря жил.

Ну черкнул бы строчку про причину,
Что подвигло лезть на потолок
Самого известного мужчину.
Что ему еще не додал Бог?




Зависть к другу задушила жабой?
Иль у женщин успех не имел?
Или был обделен, может, славой?
Почему ему мир надоел?

«В этой жизни умереть не ново» -
Такой фразой осиновый кол
Вбит в структуру стиля основного,
Где жизнелюбья царил закон.

Слова чуждыми совсем кажутся,
Что жизнь смерти ничуть не новей,
Они же с тем вовсе не вяжутся,
Как все живое любил Сергей.

С жизнью так бы он не распрощался,
Будто расплеваться с ней хотел:
За десятки дел всегда хватался,
Сотни планов на нее имел.

Будто с себя писали картину,
Сами готовы в петлю залезть,
Так как стихи предложили миру,
А он возьми да и не заметь.

Тихий голос и робкие жесты,
С готовой улыбкой на устах,
Похвал не удостоены чести,
Нет искры Божьей в ваших стихах.

Только гении непризнанные
Поэту, избранному судьбой,
Те страдания приписывали,
Которых чувствуют сами боль.

В коих обида непонятого
Жаждет мести тем, кто преуспел.
Из-за права на славу отнятого,
Мести план в глубине души зрел.



11
Устинов. И мне тоже твой образ явился
При прочтении записки той.
Это ты известным быть стремился
И не постоял бы за ценой.

 А я говорил тебе, Эрлих,
Что с посланьем – это перебор.
То, что писано кровью, во-первых,
Во вторых, какой-то просто вздор.

Он другу, что полгода не видел
И на свадьбу даже не позвал,
Письмо прощальное кровью вывел,
А что ж матери не написал?

Чтоб ему тогда не попрощаться
С той, что жизнь дала и с кем он рос?
Он же так любил к ней возвращаться,
Намекнул бы, что там с ним стряслось:

«До свиданья, мама, до свиданья,
Ты к калитке больше не ходи,
Деньги как пришлют за книг изданье,
На ремне повешусь от тоски.

Часто виделось, как погибаю
В драке я от финского клинка.
Сон не в руку - сам я залезаю
Затянуть петлю у потолка.

Больше обо мне не беспокойся,
На дорогу не смотри в тоске,
Я теперь такой уже пропойца,
Что закончить жизнь готов в петле.

Ты не помощь больше, не отрада,
Потому что друг дороже стал,
Чтоб нашла его талант награда,
Должен я оставить пьедестал.

Навыки отдам все, что имею,
Только б Бог ему удачу дал,
И готов полезть на батарею,
Лишь бы кто его печатать стал.

Он никак не усмирит Пегаса
И не может с неба взять луну,
Чтоб открылась к славе ему трасса,
Я своим уходом помогу».

Анатомических уточнений
В расположенье чувств иль людей
В своем теле не делал Есенин,
Мол, «ты сидишь в печенке моей».

Но говорят нам записки строки:
«Милый мой, ты у меня в груди»,
Будто хотел он в ада чертоги
Того друга с собой унести.

Коль готовишься сделаться трупом,
То зачем же друг-то там в груди?
Ему ведь лазить с тобой по трубам,
Может быть, как-то и не с руки.




Ну, раз жизнь ему так надоела,
И друзей бы всех к черту послал.
Словно в преемнике было дело,
Место товарищу он уступал.

12

Такого подарка и Сальери
Получить от Моцарта не смог -
Всех редакций распахнулись двери,
Чтоб о друге черкнул пару строк.

Материалы для сенсации
Выдавать стали из первых рук.
И обвинять в дезинформации
Никто не смел, раз вы лучший друг.

Как знаток его жизни, ездили
С лекциями вы по всей стране,
Сочиняя, как куролесили
С тем, кто талант утопил в вине.

Не пожелал римский прокуратор
Руки обагрить в крови Христа.
Ну а вы, великий комбинатор,
Славу обрели чрез кровь стиха.

Устинов. Украшала твоя теперь рифма
Каждый многотиражный журнал,
В сиянье есенинского нимба
Ты глашатаем истины стал.

Эрлих. Ты ж, Устинов, просто ангелочек!
А кто так жалостливо писал
Про тот маленький в груди комочек,
Что биться последним перестал.

Устинов. В партии чтобы восстановиться,
Друга я отвел на эшафот,
И с тех пор душа моя томится,
Укор совести жить не дает.


Боль такая меня охватила,
Когда понял, участвовал в чем,
Что казалось, навалилась глыба
И накрыт стеклянным колпаком,

В вакууме не осталось воздуху,
Невозможно было сделать вдох.
С тех пор не дает тоска роздыху,
Я как будто внутри весь засох.

Стало мне совсем уже не важно,
Состою в партии или нет.

Эрлих. Нужно действовать в жизни отважно,
Чтоб оставить в истории след.

12
Вержбицкий. А вы, Эрлих, одержав победу,
Должны бы радоваться теперь.
Что ж тогда призывает к ответу
Вас в стихе взыскующая тень:

 «Я ничего не жду в прошедшем,
Грядущего я не ищу
И о тебе, об отошедшем,
Почти не помню, не грущу.

Простимся ж, русый! Мир с тобою!
Ужели в первый вешний день
Опять предстанет предо мною
Твоя взыскующая тень?»

Эрлих. Вините, если не ошибаюсь,
Что к драме отношенье имел?
Но я лишь в том перед ним каюсь,
Что мысль о смерти не разглядел.


Ведь если триста раз встречается
В стихотворениях слово «смерть»,
Значит, в нем уже зарождается
Тайное желанье умереть.

Устинов. А «жизнь» раз тысяча четыреста
В его книгах можно отыскать.
Не надо тужиться и жилиться,
Чтоб самоубийство доказать.

Сам же написал стихотворенье,
Где входишь, когда стих шум борьбы,
Расправив плечи, как явление,
Чтоб победы пожинать плоды?

 «Подожду. А ремесло шпиона -
Вряд ли признанное ремесло…
Постою, пока сквозь гром и звоны
Можно различать значенье слов.

Но когда последний человечий
Стон забьет дикарской брани взрыв,
Я войду, раскачивая плечи,
Щупальца в карманы заложив».

Это же выглядит как признанье
В причастности к убийству тому:
Криков, брани, борьбы описанье
И выход к затихшему врагу.

Вызываешь даже удивленье,
Что скелет не прячешь ты в шкафу,
А на всеобщее обозренье
Выставил, не скрывая вину.




Так хотелось быть в числе первых,
Что осторожность сумел забыть.
Ради славы начинаешь, Эрлих,
Сам себе уже яму ты рыть.

Эрлих. Мало ли чьи ругань и стоны
Описал я в этом стихе.
Проводились дознанья в те годы
Каждый день в стенах НКВД.

Вержбицкий. Говорите довольно открыто
В воспоминаньях «Право на песнь»,
Что в том деле давно забытом
Ваша вина пред поэтом есть.

Невозможно ведь фразу такую
Как-то двояко истолковать:
«Пусть вину простит пред ним большую,
Не мог о коей подозревать».

О чём хотели просить прощенья?
Чего вы знали, а он не знал?
То, что не будет ему спасенья,
Потому что завлекли в капкан?

Эрлих. У меня никакого мотива,
Чтобы товарища убивать!

 Вержбицкий. А если предложена квартира?
 Да и славу могли обещать.

В двадцать шестом у вас появилось
Откуда отдельное жилье?
Вот Сергею хранить приходилось
У друзей чемоданы с бельем.

Помню, до двадцать пятого года
Не издали книги ни одной,
И ходят после двадцать шестого
Издательства за вами гурьбой.


Устинов. Ты знал, что ждет его изначально,
Привел намеренно в западню?

Эрлих. Я исполнял, как и ты, заданье,
А смерть его была ни к чему.

13
Вержбицкий. Пока ценность не обретет слово,
Так и будем хитрить да юлить.
Учиться теперь надо снова
Друг перед другом честными быть.

Если правда от нас скрывается,
Как с повязкой на глазах живем,
Много ошибок совершается,
Доверять словам перестаем.

Представьте подшивку старой прессы,
Где бы анонс о смерти имел
Такие пасквильные эксцессы,
Что и покойник бы обомлел:

«Не оставив детям ни полушки,
Умер скандалист и дуэлянт:
В прах разорившийся поэт Пушкин,
На балы променявший талант».

Вот потеха была б для народа,
Как у нас в журнале «Крокодил».
А еще через четыре года
Преставился другой господин:

«Сегодня тот убит на дуэли,
Кто всем в обществе так досадил,
Что в салоны пускать не хотели,
Несносный Лермонтов Михаил».


Это просто похоже на бредни,
Да такого и быть не могло.
Не дремучие же мы медведи,
Над усопшем шутить чтоб так зло!

И как же можно было в том веке,
Когда сбросил гнет с себя народ,
О гениальнейшем человеке
Вот такой напечатать экспромт:

«Вчера от тоски и заблуждений
Повесился душевнобольной
Скандальный поэт Сергей Есенин,
В вине талант утопивший свой».

Лермонтов, Пушкин неприятности
Доставляли тоже ведь царю,
Но не обвинил он в предательстве,
Сохранили они честь свою.

Их как гениев возвеличили,
А Есенина, жизни лишив,
Как человека обезличили,
Словом «дегенерат» пригвоздив.

14
Мы в тот миг, знать, выпустили черта,
Когда нами отвергнут Бог был,
Потому что убить стало просто
Тех, кто против что-то говорил.

Стали порядок в краю родимом
Мы огнем и мечом наводить
И за трудную жизнь с дворянином
Свои счеты вначале сводить.

А когда наступил в стране голод,
Гнев направили свой на крестьян,
Потом на тех, кто был рьян и молод
И не боялся вскрывать изъян.

Загнав в угол главного смутьяна,
Так жестоко расправились с ним,
Что от страха стало неповадно
Выражать возмущенье другим.

То не Есенину жизнь сломали,
Суицида навязав всем бред,
То нам место свое указали,
Диким ужасом сломав хребет.

За женщину любить умение
Пушкин голову свою сложил,
Лермонтов - за свое утвержденье,
Что оппонента умнее был,

А Есенин за любовь к отчизне,
За то, чтоб никто не прерывал
У поколений грядущих жизни,
Как святой мученик пострадал.

На себя взяв наши прегрешенья,
Христос дал нам в жизни новый шанс,
А поэт хотел лишь наважденье
Своей гибелью снять с наших глаз.

Он своей жизни вязью пунцовой
Всем нам послание написал:
Прежде чем власти требовать новой,
Нужно, чтоб править Бог в душе стал.

Не признаем коль, что замучили,
А не повесился сам поэт,
Тогда и потомков научим мы
Преступленья скрывать за навет.

Чтобы ради нужд своих насущных
Не пришлось бы строить баррикад
Детям поколений всех грядущих,
Нужно честный внедрить в жизнь уклад.



Мы невежество воинственное
Как только в себе искореним,
Предназначение истинное
Наше здесь, на земле, разглядим.

И, избавив наконец кумира
От незаслуженной им хулы,
Сделаемся в глазах всего мира
Искренней достойны похвалы.

Розовый конь на скаку споткнулся,
Не сладилось все и не сбылось,
Стихом зато наших душ коснулся -
И в них честности пламя зажглось.

Рассказав, что случилось с Сергеем,
Вы могли бы мне очень помочь.

Эрлих. Слишком поздно теперь, сожалеем.
На дворе уж глубокая ночь.

Пойдем, Жорж, провожу до дома,
На ногах ты держишься едва.
Завтра продолжим разговор снова,
А теперь давно спать всем пора.

15
Устинов. Эрлих, кажется, идет за нами
Поэта взывающая тень.
Вон там, за акации кустами,
Он в плаще и кепке набекрень.

Эрлих. Как же сумел ты, Жорж, так набраться,
Что вместо листьев видишь людей!

Устинов. Да, не надо было напиваться,
Зато есть кураж спросить теперь:

Ты правда в ожиданье триумфа
Над тем, кого мир боготворил,
Как подобье гигантского спрута,
Перед смерть его заходил?

Эрлих. Да, я вошел к ним, расправив плечи,
Чтоб усмехнуться ему в лицо,
Но он был уже так искалечен,
Что вряд ли видел, перед ним кто.

Один глаз его вытек наружу,
А второй был едва приоткрыт.
Блюмкин так отводил свою душу,
Знал, чтоб, кто из них лучший пиит.

Триумф был Есениным испорчен,
Так как он, как Муромец Илья,
Перед убийцей Мирбаха корчил -
Древнерусского богатыря.

Тот был от смерти заговоренный,
Террорист страны номер один,
Столько дел на счету его темных,
Что бывалых в ужас приводил.

Я сказал Сергею, сочувствуя:
«Вот ведь как, братец, живешь-живешь,
Мук того, кто рядом, не чувствуя -
Только сам боль ощутив, поймешь,

Каково жить никчемным изгоем
Признанного гения в тени
И сидеть за праздничным застольем
Вовсе не замеченным людьми.

Мы теперь местами поменялись,
И, уж жалость вызывая, ты
Черную испытываешь зависть,
А мои сбываются мечты».

Есенин. Чувство зависти мне неизвестно,
Люблю всех я, кто рядом со мной,
С каждым по-своему интересно,
Не знал, что ревности в тебе боль.




Эрлих. Она уйдет, когда твое место
 Я займу как великий поэт.
Вдвоем с тобой нам было бы тесно,
Нет человека - и проблем нет.

Есенин. Может статься, окажешься вскоре
На том месте, где я сейчас, друг,
Отданный на растерзанье своре.
Посмотри, что за звери вокруг.

Эрлих. Называя «Страной негодяев»
Мировых революций оплот,
Рассердил очень жизни хозяев -
И предсказуем уже исход.

Высказыванье оскорбительно,
И власть тебя уже не простит.
Я отношусь к ней уважительно,
И твоя участь мне не грозит.

Есенин. Оседлать не сумеешь Пегаса,
Не научившись правду писать.
Твоего не расслышат ведь гласа,
Коль не сердце то будет кричать.

Любование только собою
И обвиненье в бедах других
Приводят к душевному застою -
Жизнь вдохнуть не сумеешь ты в стих.

16
Блюмкин. Нам советы не нужны и даром -
Не хуже тебя пишем стихи,
«Двадцать шесть бакинских комиссаров»
Навсегда сотрем с лица земли!

Подвиги сами умеем славить
В пролетарском горячем стихе!

Есенин. Только силой можете заставить
Читать ваши оды о грехе.


Блюмкин. Я ж в тебе разглядел Иуду,
Когда просил ты помочь меня,
А потом убеждал всех и всюду,
Что давать власть евреям нельзя.

Есенин. Как люди, мне дороги евреи,
До сих пор я люблю Зину Райх.
Только чужды террора идеи,
Что погрузили планету в страх.

Блюмкин. Вот потому, что ужас внушили
Внешним и внутренним мы врагам,
По всем фронтам теперь победили.
Должен быть благодарен ты нам.

Есенин. За нужды народа радетелем
Тебя тоже вначале считал,
Пока не сделался свидетелем,
Как легко ты людей убивал.

Блюмкин. Ты же девушку сам, между прочим,
Приглашал посмотреть на расстрел,
Значит, тоже тогда был не против
Этих жестких карательных мер.

Есенин. Но мне хватило одного раза
Увидеть, как командуешь: «Пли!» -
Чтоб понять, что трактовки Маркса
Нас в шкуры зверей облекли.

Веками нажитые богатства
Отобрать оказалось легко.
По законам звериного царства
Тот всем владеет – сильнее кто.

И тогда тамбовские крестьяне,
Защищавшие семьи свои,
В образе мучеников предстали,
А вы - воинами сатаны,




Что способны были втихомолку
Без суда и следствия казнить
И без всякого смысла и толку
Запрещать мысли вслух говорить.

Обращаться так бесчеловечно
Не мог с собратом люд коренной,
А ведут себя бесчеловечно
Те, кому народ страны чужой.

Блюмкин. Я, чтобы в том, что мир заключили,
Когда победа в войне ждала,
Евреев опять не обвинили,
Застрелил немецкого посла!

Теперь ты, подвергая критике,
Гнев навлекаешь на народ мой,
Отстранить просишь от политики
Тех, кто бился в боях как герой.

Есенин. Надо русских людей исконных
Ставить правительства во главе,
Чтоб ущербов противозаконных
Никто не мог причинить стране.

Не фанатичная политичность
И преданность партии важны,
А жизнь каждого и его личность
Неприкосновенны быть должны.

17
Эрлих. Хотели, чтоб со строем смирился,
Быть лояльным к властям обещал,
А он только в ответ матерился
И проклятья на головы слал.

Лопнуло у всех уже терпенье
Оскорбления переносить,
Решили сделать силой внушенье,
Чтоб уваженье к себе привить.



Словно зверь, привыкший к жизни вольной,
Вырывался он как только мог
И вдруг Блюмкина лампой настольной
С такой силой ударил в висок,

Что тот, рухнув, без чувств распластался
На персидском багровом ковре,
А Сергей, как исполин, поднялся
И устремился прямо ко мне.

Тогда выстрелил Леонтьев в страхе.
Пуля вошла под правую бровь.
Капли крови на белой рубахе,
А под ней еще сердце бьет дробь.

Блюмкин, поднявшись, походкой шаткой
Подошел и ударил меж глаз
Пистолета стальной рукояткой -
Ткань рубахи гладью улеглась…

18
Устинов. Предлагаю, как другу близкому,
Чтоб с души снять этот тяжкий гнет,
Рассказать все завтра Вержбицкому,
Что мы в том невиновны – поймет.

Чтоб, не мучаясь совестью, жили,
Нужно покаяться пред людьми.

Эрлих. Чтоб редакции двери закрыли?
Больше так, приятель, не шути!

Устинов. Тебе жаль Сергея хоть немного?

Эрлих. Нет. Это как сверженье царя,
Даже как развенчание Бога.
И этот шанс мне был дан не зря.

Веру проверяя Авраама,
Бог ему сына убить велел.
Вот и я, чтоб пришла ко мне слава,
В жертву друга дать не пожалел.

Волей случая мне попал в руки
Гений с деревенской простотой.
Я б всю жизнь промаялся от скуки,
А тут стал вдруг фигурой большой.

Да, мне дышать словно легче стало.
Его нет – все вниманье ко мне.
А знаешь, как опьяняет слава?
Будто въехал на белом коне!

Чувства такой сильной эйфории
Не вызывает и алкоголь:
Как будто из всех, кто живет в мире,
Выбран лишь ты на главную роль!

Слова становятся так значимы,
Что их ловят прямо на лету,
Лекции так щедро оплачены,
Что воплотишь любую мечту!

И когда зал, затаив дыханье,
Каждое слово ловит твое,
Наполняется верой сознанье,
Что ты - избранное существо.

И ничего с любовью всеобщей
Сравниться не может на земле.
Поток энергии такой мощный
От нее поступает к тебе,

Что ты чувствуешь такую легкость,
Будто крылья растут за спиной!
Ну а сердце распирает гордость
За то, что так ты любим страной!

Устинов. Для успеха личного не губят
Души невинных ни в чем людей.

Эрлих. Победителей у нас не судят,
Неважно, как к цели шел своей.



Устинов. Бога не то совсем занимает,
Господином был ты иль слугой.
Он тебя лишь по имени знает.
Важно то, не кривил ли душой.

Любая жизнь человеческая
Славе временной неравна!

 Эрлих. Но когда любовь отеческая
На тебя с лихвою пролита,

Чувствуешь себя небожителем,
Ничем не хуже, как там, в раю.
Чтоб быть элиты представителем,
За ценою я не постою.

Устинов. Не тот, кто на фото, а лишь рамки
Для тебя как будто бы важны.
Это как на песке строить замки,
Что вот-вот рассыпаться должны.

Эрлих. А моё в том предназначение,         
Чтоб в истории оставить след
Тем, что славою увлечение
Довело до великих побед.

Устинов. Разве, чтоб помнили, главная
Нашей жизни на земле здесь цель,
А не в том, чтоб нам время данное
Не растрачивать на дребедень?

Ты ведь грех совершил предательства,
Потому что почет обожал.
Чтоб с апломбом входить в издательства,
Душу бессмертную потерял.

Ничего недоброе деянье,
Кроме бед, не может принести.
Если сделаем завтра признанья,
Свои души мы сможем спасти.



Эрлих. Спасать я буду репутацию.
Чтоб достойным быть в глазах людей
И слышать опять их овацию,
Устраню и врагов и друзей.

Чтоб, как пьяница повесившийся,
«Королевич» не слыл на весь мир,
Нас предать ты осмеливаешься?
Значит, участь ту же заслужил!


Наутро в прессе небольшой столбик
Был о том, что покончил с собой
Деградированный алкоголик,
Выгнанный из партии долой.

На Беломорканал отправился
Знаменитый поэт Эрлих Вольф.
Не потому, что проштрафился,
А чтоб тем набраться для стихов.

Но через пять лет и он был схвачен
Соратниками из ГПУ
И на себе ощутил, что значит
При жизни оказаться в аду.

Точно так же скончался под пыткой
На допросе суровых мужчин.
Поздно понял, что было ошибкой
Считать, что сам он неуязвим.