подъёмы кундалини к турнику, выходы на три

подъёмы кундалини к турнику, выходы на три/ выходы силы

тальков и надсон, наше всё.
Владимирский централ и цой.
Всё наносное смотрит жертвой,
за коей — пустота и нервы,
похеренные в пустоте
лет тысячу, а то и две
назад. Достоинство слепое
всё трансцендентно-наносное —
и пустота и то, что над,
в клубок сплетённое, как гад.

2

Как только
повседневного сюрреализм становится донельзя плотным,
не оставляя ничего, кроме как через него продираться, сладковатым помойки
душком обдавая, и даже зелёная клёна
по восходящей в окошке волна бессильна,
и стена депривации всяческой — вроде гранитной
породы на летней воздушной подушке, — добавить
уж более нечего. Так, набросать аскетических клавиш —
тонов полулотоса матовых — не убиваясь.

3

Шломо h'а-мелех — вымышленный мужик.
Что к лучшему одному, другому — под стать
вселенскому непреходящему хэппи энду — тоже проходит, как вжик.
Как точка сознания, Черниговскую поискать
её самоё, точку, дёрнувшая, — бабочки и Чжуан-цзы
по типу. Спектакль спичечный, алгоритм
избыточного, паника, "Время", — не он, не о нём, от противного говорим,
утверждая, как Шломо h'а-мелех.

4

Стихия выпускает пар. Стихия без пяти минут
пар выпустила, и волну

потряхивает после истерики; не формой,
она под стать стене.
Какие перемены и горе ей знакомы?
Тотальный хэппи энд

вселенной занимает дух. Финальной нотой оркестровой,
дыхания лишённой словно,
притом тягучей, в перманентном сопротивлении некой горней

вытяжке
зависает
будто б.