Русское чудо. На 60-летие Александра Башлачёва

Написано для публичного ресурса политической партии "Другая Россия"*


"Никто никогда не умирает рано. Умирают или поздно, или, если повезёт, умирают вовремя"
(с) Александр Башлачёв

"- Вы могли бы согласиться, если бы вас назвали представителем русского народного рока?
 - Конечно, ради Бога, ради Бога.
 - Этот термин вы не считаете ругательным?
 - Замечательный термин. Русский народный... А что, рок всегда народный. Рок - это Дух, а Дух - это что такое без народа?"
(из интервью с Александром Башлачёвым)

Великий русский поэт и рок-музыкант Александр Николаевич Башлачёв прожил очень короткую жизнь. Она уложилась всего в 27 лет. Есть такой термин "Клуб 27" - объединённое название легендарных музыкантов, скончавшихся в данном возрасте. В него входят, например, Дженис Джоплин, Курт Кобейн, Джим Моррисон, Эми Уайнхаус и Джимми Хендрикс. В России этот, далеко не самый худший, список представляет Саша Башлачёв, СашБаш.

27 мая 2020 года ему бы исполнилось 60 лет.

Я, открывший для себя творчество Башлачёва примерно лет в 14 и по сию пору остающийся зачарованным его гением, с ужасом осознаю, что выросло целых несколько поколений молодых людей, которые смутно себе представляют, кем был Башлачёв и чем он так значим, если вообще знают его имя. Башлачёву не выпало такой легендарной славы, как тому же Цою; он не стал такой культовой фигурой, какой стал Егор Летов; его имя редко слетает с уст современных музыкантов; даже трибьюты - эта новомодная дань уважения творчеству автора тех или иных песен - на песни Башлачёва почти не выходили. Единственным заметным трибют-альбомом стал "Серебро и слёзы", вышедший ещё в 2014 году. Хотя подавляющее большинство выдающихся отечественных рок-музыкантов, включая Кинчева, Ревякина, Шевчука, да и тех же Дягилеву, Летова и Цоя, несомненно испытали на себе прямое или опосредованное влияние творчества Башлачёва. Этот "ангел чернорабочий" оказывался вечно не ко двору: и в "перестроечные" 80-е, и в "лихие" 90-е, и в "сытые" нулевые и в "скрепнодержавные" десятые.

По этим причинам мне захотелось подробно (может быть, даже излишне подробно) рассказать об этом великом поэте, основываясь на биографических материалах, представленных в книге "Александр Башлачёв: человек поющий". Я привожу много цитат из неё и рекомендую заинтересовавшемуся читателю, которому будет недостаточно моего биографического очерка, обратиться именно к ней. Полноценной биографии Александра Николаевича Башлачёва, к сожалению, не существует до сих пор.

СашБаш родился в городе Череповце Вологодской области, в семье начальника участка теплосилового цеха Череповецкого металургического завода Н.А.Башлачёва и преподавателя химии филиала ленинградского Северо-Западного политехнического института Н.Н.Башлачёвой. Семья эта была интеллигентной и материально обеспеченной. У годовалого СашБаша была даже личная няня. Из воспоминаний журналиста Леонида Парфёнова, друга юности Башлачёва:

"У них дома была обстановка гораздо более нескромная, чем, например, у моих родителей. У Башлачёвых же ещё "Волга" была, что по тем временам совершенно немыслимо! Нужно было лет десять работать в Череповце!.. Они в Иране работали. Это было главным источником резкого повышения уровня зажиточности в городе - когда кто-то ехал на строительство металлургических заводов в Иране, Пакистане, Алжире, Индии."

Отец Башлачёва действительно был в 1972 году в заграничной командировке в Иране, помогая со строительством металлургического предприятия. Тем не менее, образ жизни СашБаша, тем более в последние годы жизни, нисколько не говорит о наличии у него хоть каких-то признаков "золотого сыночка" позднесоветской элиты. Мещанство и привязанность к вещам и вообще внешней стороне жизни были ему глубоко чужды. В сущности, он до конца дней оставался бездомным поэтом, даже выбросился из окна чужой квартиры.

Но это мы забежали вперёд.

По утверждению СашБаша, своё первое стихотворение он сочинил в три года, но в памяти сохранил лишь одно четверостишие из него:

Налётчик был бывалый ас.
Он вывел самолёт из пике,
И самолёт пришёл домой,
Как будто ехал коммюнике.

На седьмом году жизни Саша вместе с родителями впервые посетит Москву и Ленинград - города которые, наряду с Череповцом, имеют большое значение в жизни Башлачёва.

В двенадцать лет с СашБашем произошёл несчастный случай: он поскольнулся, несясь по вымытому полу, и выбил передний зуб. Так у него появилась знаменитая золотая фикса, придававшая своеобразное очарование его внешнему облику. Чем-то она напоминает шрам другого великого русского поэта, умершего в том же возрасте - Бориса Рыжего. Известно, что Борис, также получивший шрам в результате нелепого несчастного случая, обожал мифологизировать историю его происхождения. Я нигде не нашёл сведений о том, занимался ли этим СашБаш, но это было бы ещё одной любопытной рифмой между двумя поэтами (другой рифмой станет город Свердловск - родной для Рыжего и любимый Башлачёвым).

Я не буду углубляться в школьные годы Башлачёва, лишь отмечу что СашБаш, на что неоднократно указывают воспоминания его друзей, проявлял необычайные способности к изучению иностранных языков.

В 1977 году Башлачёв знакомится с будущими участниками череповецкой рок-группы "Рок-сентябрь" Сергеем Герасимовым и Вячеславом Кобриным. СашБаш с большим энтузиазмом воспринимает идею создания этой группы.

После школы Башлачёв собирался поступать в Ленинградский университет на факультет журналистики, но не поступил. Не попав под весенний армейский призыв, СашБаш по возвращении в Череповец устраивается художником-оформителем на коксохимическое производство Череповецкого металлургического завода. Одновременно он поступает в школу юных журналистов при газете "с поэтическим названием "Коммунист" (излюбленное выражение самого Башлачёва).

В апреле 1978 года Башлачёв увольняется с металлургического завода и поступает на факультет журналистики Уральского государственного университета (Свердловск).

Из воспоминаний однокурсника Башлачёва Василия Нелюбина: "Он выглядел довольно живописно, и на него трудно было не обратить внимания: длинные волосы лежали на плечах, золотая фикса, лёгкая небритость и затёртые до дыр джинсы. Большинство других абитуриентов старались выглядеть прилично: носили костюмы, комсомольские значки и даже галстуки. Саша демонстративно изображал "несоветского человека".

СашБаш живёт в студенческом общежитии, в письмах друзьям с описанием собственного житья-бытья уже прослеживается виртуозное умение Башлачёва играть со штампами советской пропаганды, которым он будет блистать в таких сатирических песнях как "Подвиг разведчика" или "Слёт-симпозиум": "Начал вести хронику своей войны с ними [ т.е. с клопами - А.П.] под названием: "Вскипало, как волна". Записи такого типа: "Сегодня враг предпринимал наступления по всему фронту". На всех участках фронта мы оказали ему ожесточённое сопротивление, но в кровопролитных боях с численно превосходящим противником вынуждены были отступить".

Также в студенческих письмах Башлачёва отчётливо видна чрезвычайная начитанность и эрудированность: своим друзьям он рекомендует романы "Рэгтайм" и "Когда хочется плакать, не плачу". Другая подруга вспоминает, что СашБаш жадно в себя впитывал всё наследие мировой культуры от Пушкина и Достоевского до Гессе и Маркеса.

Весьма любопытен с точки зрения духовной жизни Башлачёва другой отрывок из его студенческих писем: "Верю ли я в рок? Да, я верю в рок, маленькая язычница, как склонен верить во всё мистическое. Это объяснить несложно - одно из самых величайших мучений (не единственное, впрочем), что я вынужден выносить в этом мире - есть постоянная, хроническая ностальгия по чуду, отсутствие чудес, и бога... и дьявола...".

Летом 1979 года Башлачёв безуспешно пытается добиться перевода в Ленинградский университет, посещает Череповец и возвращается в Свердловск. Его так всю жизнь и будет носить между четырьмя городами: Ленинградом, Москвой, Свердловском и Череповцом.

Как и все студенты, в конце лета Башлачёв едет "на картошку" и играет на барабанах в студенческой рок-группе. Там же в колхозе СашБаш продолжает демонстрировать свой дар художника-оформителя, занимаясь наглядной агитацией, иллюстрированием студгазеты и оформлением колхозных зданий.

Несмотря на творческую активность, в студенческих письмах Башлачёва отчётливо чувствуется желание заняться чем-то большим: "Очень я тоскую по Череповцу, хотя уже вроде смирился с мыслью, что ещё два месяца не суждено мне сойти, слегка пошатываясь от счастья, огромного, как вся наша необъятная Родина, на родном вокзале. Так хочется увидеть всех, ужасно. Хочется поцеловать мартеновскую печь, задохнуться тем самым дымом Отечества, куча всяких дел постоянно, скучать приходится редко. Но одно дело - скука, другое - тоска. Не нахожу тех людей, не нахожу нужного, привычного общения, интересов".

А в 1980 году Башлачёв пишет крайне невесёлое по тону стихотворение "Ах, до чего ж весёленькая дата!..":

...Совсем не там нам привелось родиться.
А если там - то, значит, не тогда.

Здесь тупиком кончается дорога.
Любого цвета флаг повесьте на сарай -
В нём всё равно и пыльно, и убого.
Здесь скучно. Самого занюханного бога
Не привлечёт наш неказистый рай.

Не стоит искать в данных стихах некоего "антисоветского настроя". Сюда вложены не столько политический, сколько личный посыл. Называя вещи своими именами, большой поэт, чувствуя свой дар, начинает тяготиться провинцией.

Хотя, чего греха таить, молодого СашБаша трудно назвать этаким плакатным комсомольцем, скорее наоборот. Из воспоминаний Андрея Дуняшина: "...Слушали "голоса правды". Помятый в бурях общежитского быта "ВЭФ", напирая на шипящие, выдавал очередную передачу Севы Новгородцева; потом шли обзоры, комментарии и новости "Би-би-си". Словом, мы ловили волну "оттуда". В студенчестве тогда вообще бродили мощные настроения протеста: все мы были свидетелями застоя и смириться с этим не могли. На лекциях, вроде бы, всё и правильно выходило, а в жизни... В-общем, поносили мы и систему, и весь "наш" лагерь, и Башлачёв, недолюбливавший своё время и место жительства, отзывался об окружающем без дипломатических реверансов. На Сашиной разбитой "Комете" мы слушали вовсе не русский народный хор, а "Пинков", "Зеппов", Гоша приносил "своих" "Битлов". Вот и понимай теперь, как хочешь: как на почве, обильно удобренной западной культурой, молодёжными тусовками и роком, выросло чистейшее российское дерево поэзии и музыки Башлачёва".

Во время учёбы Башлачёв пишет множество песен для спектаклей и театрализованных представлений. В одном из них - "Сказке о репке" - появится первая вариация песни "Подвиг разведчика": "Но ТАСС уполномочен,/Что вышеупомянутая Брюква/Не больше, чем развесистая Клюква,/А Репу так и будем мы растить!"

На пятом курсе Башлачёв познакомится со своей будущей возлюбленной Татьяной Авасьевой. Он за ней красиво и наивно ухаживал: "...радовал её маленькими сюрпризами, подкладывая в самые неожиданные места (в сахарницу, под подушку) подарочки с рифмованными записками: "Чтобы жизнь казалась тебе сладкой, скушай эту шоколадку", "О разлуке не жалей. Вот тебе 10 рублей"...

Саша и Таня, за неимением лучшего варианта, какое-то время жили вместе в полуразрушенном доме купца Агафурова. Вот как вспоминает их быт подруга Татьяны: "Жильё состояло из нескольких помещений, но более-менее пригодным для жизни было одно. Небольшая комната в два окна, старый комод, некое подобие кушетки, допотопная электрическая плитка, стол и колченогие табуретки - вот и всё имущество. Зато на всех стенах и мебели были наклеены смешные записочки с рисунками и коротенькими стишками Башлачёва - с пожеланиями доброго дня, хорошего аппетита и так далее. Я не помню дословно текстов, что-то вроде "если будет в жизни гадко, съешь вот эту шоколадку". Трогательно и забавно. Убогая обстановка удачно вписывалась в моё тогдашнее восприятие действительности. Это казалось романтичным, свобода пахла сквозняками и сигаретным дымом. Было видно, что хозяевам просто наплевать на разного рода буржуазные предрассудки. Они были выше всего этого быта, дефицита и прочего".

На пятом курсе Башлачёв пишет дипломную работу о пропаганде рок-музыки в немецких СМИ, погружается в архивы, и, судя по всему, именно в этот период, анализируя развитие западной рок-музыки, СашБаш придёт к пониманию путей русского рока. Вспоминает Ольга Рожнина: "Он перевёл массу газет. Зачем? Считал, что Германия, в смысле развития современной музыки, чем-то похожа на Россию. В обеих странах в развитии музыкальной культуры были сильны как классические традиции, так и фольклорные. <...> Угадал ли? Судя по его популярности, судя по глубине, которой он достиг в своих песнях - да, поскольку именно с фольклорными традициями связал своё творчество".

О том же рассказывает Александра Измайлова: "Как-то он рассказал, что читал в немецкой газете о группе, текстов которой не понимают даже сами немцы, потому что группа пишет на чистом баварском диалекте - в общем, на сверхнациональном немецком. Там же писали, что рок в Германии проходил свои стадии - они были такие же, как в России. Сперва полное копирование, потом постепенная национализация музыки и текстов, потом полная их национализация и создание своего немецкого рока. А через год Саша написал свою песню "Время колокольчиков".

По окончании учёбы и прохождении военных сборов в 1983 году Башлачёв устраивается корреспондентом в газету "Коммунист". Помимо журналистской деятельности, к которой сам Башлачёв относился весьма иронично, он продолжает писать песни, к которым относится весьма серьёзно. В 1983 г. были написаны "Грибоедовский вальс", "Поезд №193", "Хозяйка" и некоторые другие. Ещё не та классика, которую Башлачёв начнёт выдавать малое время спустя, но уже вполне самостоятельные произведения.

А настоящий творческий прорыв случится у Башлачёва осенью 1984 года. В этот период скопом набело были написаны "Влажный блеск наших глаз", "Время колокольчиков", "Подвиг разведчика", "Слёт-симпозиум", "Зимняя сказка", "Лихо", "Некому берёзу заломати" и многие другие. Собственно, весь основной корпус своих песен и стихотворений Башлачёв напишет в ближайшие два года (последняя его песня - "Рашид и Оля" - датируется августом 1986 г.). Потом будет продолжительное молчание, затяжной творческий кризис, закончившийся трагедией.

Это одна из самых больших загадок дарования Башлачёва. Как будто поэту на недолгое время был предоставлен некий источник вдохновения, а потом также стремительно перекрыт. Сам Башлачёв вслух высказывал предположения о мистической природе своего вдохновения. Из воспоминаний Марка Копелева: "... Мы заговорили о творчестве, откуда что берётся, и я спросил, как это происходит у него. Он задумался: "Ты знаешь, мне кажется, что это не я... пишу всё это..." "А кто?" Он помолчал немного, как бы решая, стоит ли говорить, и словно через силу сказал: "Я не знаю... Кто-то там..." - и показал глазами куда-то вверх".

Вообще природу поэтического вдохновения зачастую сложно объяснить рациональными инструментами, вычислить некую "формулу" поэтического дара. Даже мне, человеку, стоящему на позициях материализма, человеку, в общем-то чуждому всяким иррационализму и мистике, при размышлениях о творчестве Башлачёва не приходит на ум иного определения кроме "поэт божией милостию". Башлачёв - это воистину русское поэтическое чудо, явленное практически из ниоткуда. Другое дело, что этот дар может обернуться проклятием. Ведь что делать человеку - носителю этого самого дара - если его отберут? Никто не знает точно, по каким причинам Башлачёв выбросился из окна, да и вряд ли какую причину можно назвать главной и определившей это решение, но то, что Башлачёв явно тяготился своим творческим кризисом, страдал от своего молчания - неоспоримый факт. А что если это было навсегда? Для людей творческих потеря дара равноценна потере смысла существования. Чем заниматься Поэту в таком случае? Тиражировать старые песни, которые рано или поздно приедятся слушателям или же, подобно Артюру Рембо, уйти в бизнес? Поэты в принципе - существа с более тонким устройством психики, и что там было на душе у Башлачёва в последний год жизни можно только гадать.

Но вернёмся к его биографии.

Той же осенью 1984 года Башлачёв знакомится с уже довольно известным к тому времени музыкальным критиком Артемием Троицким. По словам последнего, "То, что спел Башлачёв, произвело на меня самое сильное впечатление из того, что я вообще когда-либо слышал на русском языке и из уст своих современников. <...> Я рассыпался в комплиментах, как мог, сказал, что надо ему срочно приезжать в Москву, что нельзя такие песни держать под спудом". К тому времени уже сам Башлачёв созрел для решения переехать из Череповца. Выбирал он из трёх городов: Ленинграда, Таллина и Москвы.

Тогда же появляется и неизменный атрибут (как сейчас сказали бы - аксессуар) будущих выступлений СашБаша - браслет с бубенцами, которые Башлачёв выпросил у двоюродной сестры своего друга, привёзшей их из Индии. Звон этих колокольцев органично вписывался в звучание Сашиной гитары. Воистину "Если нам не отлили колокол,/Значит здесь время колокольчиков". Это слова из песни, ставшей неформальным гимном поколения эпохи полуподпольного существования русского рока.

Встреча с Троицким состоялась в сентябре, а уже в октябре СашБаш впервые записывает свои песни на домашней студии в Москве. В том же месяце Башлачёв увольняется из газеты "Коммунист".

К 1985 году о слухи о новом талантливом поэте и рок-музыканте начинают циркулировать между Москвой и Ленинградом (сам Башлачёв в письмах не раз упоминает - "болтаюсь между Питером и Москвой"), квартирник следует за квартирником, популярность СашБаша растёт, он испытывает невероятный творческий подъём. Из письма Башлачёва к бабушке: "Я живу замечательно. В моих делах - успех. Личное счастье есть. Радости в жизни столько, что огорчаться просто некогда. Небо надо мной гораздо чище, чем над многими людьми, живущими, не зная зачем. А в душе весна, как у всех, кто свою душу не душит".

К апрелю 1985 года Башлачёвым написаны такие шедевры как "Ржавая вода", "Мельница", "Спроси, звезда", "Абсолютный вахтёр", "От винта". В последней уже звучит пророческое: "Я знаю, зачем иду по земле:/Мне будет легко улетать"...

Саше постоянно предлагают выступать с коллективом (предоставляя даже собственные группы) самые талантливые исполнители той эпохи, начиная от Шевчука и заканчивая Сергеем "Капитаном" Курёхиным. Из воспоминаний последнего: "К сожалению, мы так и не записались с Башлачёвым. СашБаш очень хотел, чтобы мы записались, и мы очень долго обсуждали детали: что, когда и как... Но поскольку он человек был совершенно такой, в отличие от меня, неорганизованный, то все эти планы и остались нереализованными".

Башлачёв так на всю жизнь и остался "человеком с гитарой", трагическим одиночкой. У него так и не появилось собственной группы, постоянного места проживания, обустроенного быта, он так и не дожил до эпохи полноценных концертных выступлений. И это символично: он стал самой яркой фигурой русского рок-андеграунда и будто своей смертью закрыл, перечеркнул ту самую эпоху, сгинул вместе с ней.

В мае 1985 года Башлачёв устраивается на работу матросом-спасателем в коммунальный отдел Московского райсовета Ленинграда. Трудоустройство было чисто номинальным с целью избежать действующего в СССР закона "о тунеядцах". Карьера матроса будет недолгой, - некоторое время спустя СашБаш устроится в знаменитую котельную "Камчатка", где его напарником будет Виктор Цой.

В ноябре того же года у Александра Башлачёва и Татьяны Авасьевой родился сын Ваня. Ребёнок, родившийся слабым и болезненным, умрёт в младенчестве. Безусловно, это наложит свой отпечаток на депрессивное состояние СашБаша. Умершему сыну он посвятит песню "Ванюша".

В декабре 1985 года на квартирнике в Новосибирске Башлачёв познакомится с Янкой Дягилевой. На неё саму и на её творчество песни СашБаша окажут самое непосредственное и сильное влияние. Вспоминает близкая подруга Янки Анна Владыкина: "Они с ним достаточно долго говорили. После этого у неё крыша съехала совершенно, всё представление о мире кончилось, и началась новая жизнь, собственно говоря... бросила институт, быстро-быстро собралась и уехала".

Странные и любопытные воспоминания оставила Марина Тимашева: "Когда-то Саша Башлачёв объяснял мне, почему не хочет больше петь свои песни. "Они лежали на столе. Их мог взять кто угодно. Скорее всего, - женщина. А взял я. Я украл. У женщины украл..." Всё это казалось очередной "телегой", странностью, когда Саша был жив... Но для нас, узнавших её [Янку] после Сашиной смерти, вышло так: он положил песню обратно. Она - взяла".

О новосибирских концертах Башлачёва остались яркие воспоминания и у Дмитрия Ревякина: "Он пел, и у него колокольчики были на правой руке... В потрясающей форме он был. Там много что поражало: помимо литературы, поражала смелость. Это сейчас всё можно... А тогда то, что он пел - "Абсолютный вахтёр", "Зимняя сказка", "Некому берёзу заломати", "Время колокольчиков"... <...> Это был даже не концерт, а проповедь какая-то. Помимо искренности, чувствовалось, что за ним и над ним стоит что-то весомое, которое словами не передать. Какие-то ангелы в этот момент присутствовали".

В Новосибирске была написана одна песня, о которой хочется сказать отдельно. Называется она "Случай в Сибири". По сюжету песни лирический герой Башлачёва где-то в гостях поёт свои песни, и один из слушателей "подсаживается" ему "на уши":

Он говорил, трещал по шву — мол, скучно жить в Сибири…
Вот в Ленинград или в Москву… Он показал бы большинству
И в том и в этом мире. — А здесь чего? Здесь только пьют.
Мечи для них бисеры. Здесь даже бабы не дают.
Сплошной духовный неуют, коты как кошки, серы.
Здесь нет седла, один хомут. Поговорить — да не с кем.
Ты зря приехал, не поймут. Не то, что там, на Невском…
<...>
Хвалил он: — Ловко врезал ты по ихней красной дате.
И начал вкручивать болты про то, что я — предатель.
Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел.
Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.
Что смог дорисовать рога,
Что смог дорисовать рога он на моей иконе.
— Как трудно нам — тебе и мне, — шептал он, —
Жить в такой стране и при социализме.
Он истину топил в говне, за клизмой ставил клизму.
Тяжелым запахом дыша, меня кусала злая вша.
Чужая тыловая вша.

В этой песне впервые появляется общественный типаж, который за последние 30 лет невероятно расплодился в России. Вам он знаком: подобные люди пренебрежительно отзываются о своей стране как о "рашке", неустанно приговаривают что "пора валить" отсюда, иронизируют над патриотизмом, который называют "ватничеством", пренебрежительно отзываются о большинстве русского народа как о "быдле" и "86% рабов". В-общем, "чужая тыловая вша".

В основе этой песни лежит реальная история. Из воспоминаний Марины Тимашевой: "Один наш с Сашей общий знакомый стал его очень хвалить, говорить, какой он гений и какой он великий, что, мол, когда Саша поёт, "они" даже его понять не в состоянии, что это примерно как метать бисер перед свиньями. А тот спрашивает: почему метать бисер перед свиньями? Потому что быдло они неотёсанное, необразованное. Саша спокойно посмотрел на него своими ясными глазами и говорит: "Да ты - фашист"... И с этим человеком они больше не общались".

А вот как отвечает поэт своему собеседнику в песне:

Не говорил ему за строй — ведь сам я не в строю.
Да строй — не строй, ты только строй.
А не умеешь строить — пой. А не поёшь — тогда не плюй.
Я — не герой. Ты — не слепой. Возьми страну свою.

И тут самое время поговорить о вопросе, вокруг которого сломано уже множество копий. Дело в том, что всякий раз когда заходит вопрос о творчестве Башлачёва, люди, судящие о нём, склоняются к двум крайностям: одни пытаются засунуть Башлачёва в лагерь "почвенников", другие столь же наивно пытаются втиснуть СашБаша в прокрустово ложе "западничества".

И у тех  у других есть свои аргументы и резоны. Как видно из той же песни "Случай в Сибири", Башлачёв отнюдь не был банальным антисоветчиком (а для меня советское = русское). В то же время у него есть песни откровенно антисоветские. В частности, - песня "Абсолютный вахтёр" (сохранилось множество свидетельств разных людей о том, что Башлачёв просил выключать записывающие магнитофоны во время её исполнения), где неслучайно появляется до боли знакомое словечко "архипелаг", а сталинский режим недвусмысленно приравнивается к нацистскому:

В каждом гимне — свой долг, в каждом марше — порядок.
Механический волк на арене лучей.
Безупречный танцор магаданских площадок.
Часовой диск-жокей бухенвальдских печей.
<...>
Как бесплатные танцы на каждом допросе,
Как татарин на вышке, рванувший затвор.
Абсолютный Вахтёр — ни Адольф, ни Иосиф, —
Дюссельдорфский мясник да пскопской живодёр.

Башлачёва нужно понимать в его развитии. Он был начитанным мальчиком из интеллигентной семьи, безусловно он почитывал всякий запрещённый самиздат наподобие книг Рыбакова или Солженицына, в кругах, в которых он вращался, была популярна этакая лёгкая антисоветская фронда. Да и не стоит так уж идеализировать поздний СССР, на период которого пришлись юность и молодость Саши. Отсюда -  "Абсолютный вахтёр" и сатирическая направленность таких песен как "Не позволяй душе лениться", "Подвиг разведчика" или "Слёт-симпозиум".

В то же время Башлачёв стремительно эволюционировал из талантливого подражателя Высоцкого в, назовём вещи своими именами, русского национального поэта. (Высоцкий, к слову сказать, проделал похожую эволюцию: начав с иронических блатных стилизаций, он закончил абсолютно национальными по духу вещами, такими как "Купола" или дилогия "Очи чёрные".) Всякая истинная поэзия априори национальна, всякий большой русский поэт неминуемо начинает говорить о судьбах России. И порой он позволяет говорить себе в том числе и нелицеприятные вещи. Пушкин - это не только "Клеветникам России", но и - "Свободы сеятель пустынный", Лермонтов - это не только "Бородино", но и - "Прощай, немытая Россия" и так далее. Точно также и Башлачёв - не только "Случай в Сибири", но и - "Абсолютный вахтёр". "Антитоталитаризм" Башлачёва вовсе не означает нелюбви к России  целом, скорее, наоборот: вырастает из любви к своей Родине. В этом, кстати, и заключается тонкая разница между патриотами и либералами: у первых неприятие частностей никогда не перерастает в неприятие целого (они никогда "не пририсуют рога к своей иконе", говоря словами Башлачёва), у вторых же ненависть к политическому режиму зачастую перерастает в ненависть к России как таковой.

Был ли Башлачёв западником? Да, безусловно. Как уже было сказано в воспоминаниях, приведённых выше, он ценил и уважал западную музыку и культуру в целом. Да и дружил он не с кем-нибудь, а с виднейшими в будущем либералами – Парфёновым и Троицким. В то же время Башлачёв был и национальным поэтом, и никакого противоречия тут на самом деле нет. Башлачёв, на мой взгляд, это как раз тот случай "всемирной отзывчивости", о которой говорил Достоевский в своей знаменитой "Пушкинской речи". (Характерно тут и признание самого Башлачёва: "Почему, например, я, русский человек, терпеть не могу славянофилов? Потому что любое "фильство" предполагает какую-то фобию. А я не в состоянии мириться ни с какой фобией. У меня нет никакой фобии, пожалуй.") Национальный поэт Башлачёв удивительным образом вмещал в себе всё, как и его песни органично вмещали себя и языческие и  христианские мотивы, столь созвучные загадочной и противоречивой русской душе.

Вот что говорит сам Башлачёв в своём интервью от 1985 года: "А ты разве не согласишься с тем, что так называемый "наш рок" вечно путается в рукавах чужой формы (которая  не по сезону чаще всего)? Именно эта форма диктует содержание, бросает нас в жернова заранее обречённой попытки влить свой самогон в чужие мехи. Даже на поверхности, на подсохшей корочке нашего дерьма, и то выходит претенциозно и надуманно. А копни кучу гитарным грифом поглубже - и вовсе сплошной фальшью понесёт. <...> Но, ковыляя в чужих модельных жёлтых ботинках по нашей всепогодной грязи, застревал где-нибудь в Тульской губернии. А может, и не стоит идти никуда дальше, может, где-то тут, под забором, и растёт трын-трава сермяжной истины? Что мы прёмся в Тулузу со своим компьютером? Нас, оборванцев, там никто не ждёт. Может, тут, где мы споткнулись, и оглянуться, да поискать сисястую деву нашей российской песенной традиции? Не тот труп, который старательно анатомируют всякого рода некрофилы от скрипичного ключа, а полудикую гениальную язычницу. Соблазнить её сверкающим фантиком и, используя богатый арсенал поз, прижать её к усилителю, и там трахнуть, оплодотворить здоровым рок-семенем, вместо тог, чтобы проливать его в штаны? А?".

В этом смысле СашБаша вполне можно назвать рок-почвенником, нашим ответом музыкальной вестернизации. В творчестве Башлачёва русская рок-музыка безусловно обрела свою собственную, русскую почву под ногами:

"...корень рок-музыки - это корень человеческой души. И мы в своё время не поняли, что запутались в рукавах чужой формы. Я просто хочу сказать, что надо искать корень своей души. Каждый должен поискать корень своей души. Мы живём на русской земле, и мы должны искать корень свой, русский"

Даже его череповецкое происхождение выглядит в этом контексте абсолютно аутентичным и даже символичным. Он будто бы расширил географию русского рока от Ленинграда и Москвы до сибирских просторов. В себе он словно соединил две столицы русского рока - Ленинград и Москву - со всей остальной Россией. Вот что СашБаш говорит в другом своём интервью:

"...увы, у нас провинция не понимает, не чувствует своей души, своей особенности. Как весь этот русский рок так называемый до сих пор не чувствует своей души, своего назначения, своей идеи, так провинция тем более. Она не чувствует своей глубины. Своей особой сибирской, уральской, тульской изюминки, своего зёрнышка, которое нужно раскрывать.
<...>
Вот есть Ленинград, Москва, и существует Третья столица - это вся Россия. Это - самая великая столица.
<...>
Я полагаю, что мы сможем найти свои формы. Главное - понять своё содержание. У нас богатая литература, богатая поэзия. И очень сильные умы пытались осмыслить то, что происходило, происходит и будет происходить, делать какие-то прогнозы того, куда будет направлен духовный вектор нации... русской, союзной, всей этой формации, в которой мы живём."

Весь свой короткий творческий путь Башлачёв мучительно искал национальные формы для выражения национального же содержания. Проще же говоря - для выражения русской души. Он пытался найти это в народной мелодике и инструментовке, хотел использовать гармонь и балалайку, сравнивал частушки с рок-н-роллом и блюзом. Не случайно, в одной из его главных песен - "Ванюша" - во многом основанной на материале русских частушек, рассказывается именно что о русской душе, бесприютной и неприкаянной, бросающейся от молитвы к загулу. Он, безусловно, - поэт-почвенник и, что более важно, - поэт стихии. Я бы даже уточнил - русской стихии. В его поэзии поля, ветра, небо, звёзды, русский космос и русский хаос, и он будто впитал в себя всё это. Он безусловно - дитя русской географии, русского климата, русской истории, русской культуры и так далее. И из этой русской стихии рождается та самая неприкаянная и широкая русская душа. “Россия есть росс и ты”, да.

Но вернёмся к биографии Башлачёва.

К концу 1985 года поэтом были написаны такие, без ложной скромности, гениальные вещи как "Посошок", "Егоркина былина", "Петербургская свадьба", "Ванюша", "Как ветра осенние", уже упомянутый "Случай в Сибири", "Сядем рядом..." и "Тесто".

В январе СашБаш активно выступает с концертами. В феврале у него случается примечательная ссора с Васей Шумовым, основателем группы "Центр". Вспоминает Александр Липницкий: "Вася Шумов пеняет Башлачёву, что он со своей сохой, телегой, деревней приехал в Москву и зачем-то это всё тащит в рок-н-ролл. Башлачёв с ним спорил, разговор шёл на довольно высоких тонах. Вообще, некоторые московские музыканты "новой волны" смотрели на него косо из-за его, как им казалось, провинциальности и бардообразности".

Не добавляло веселья и продолжающее ухудшаться состояние сына. Вечером того же дня, в который произошла ссора с Шумовым, Башлачёв улетел в Свердловск с экстрасенсом, надеясь что тот чем-то сможет помочь Ванечке. Из Свердловска он увозит "развеяться" Татьяну Авасьеву. Ту не покидают мысли об их сыне, на что Башлачёв произносит - "Не мешай ему отойти к Богу". Характеризует ли это глубокую веру Башлачёва или же его душевную чёрствость - решайте сами. В то же время в Ленинграде у Башлачёва разворачивается роман со Светланой Аваковой.

В январе-феврале-марте 1986 года написаны последние гениальные вещи Башлачёва: "В чистом поле - дожди косые", "Верка, Надька, Любка", "На жизнь поэтов", триптих "Слыша Высоцкого", "Хороший мужик", "Имя Имён" и "Вечный пост". Дальше будет ещё несколько откровенно слабых (в сравнении с прошлыми) песен, а затем - тишина.

В апреле того же года случается авария на Чернобыльской атомной электростанции. По утверждению Башлачёва он почувствовал случившуюся катастрофу. Вот что рассказывает с его слов Марина Тимашева: "Всё было чудесно, голубое небо, и вдруг он услышал звук трубы. Стало понятно, что он имеет в виду апокалипсис, что он слышал звук архангеловых труб, что он понял, что наступает конец света. И именно в этот момент, как потом оказалось, в Чернобыле рванул реактор".

Комментировать подобное сложно. Лично я довольно скептически отношусь к утверждениям о некой "сверхчувствительности" или даже "пророческом даре" поэтов. Однако у сторонников подобных взглядов есть свои аргументы. В пример, например, часто приводят Михаила Лермонтова с его стихотворением "Предсказание", якобы предвидевшим две будущие русские революции и Гражданскую войну, или Николая Рубцова, пророчески написавшего о том, что "я умру в крещенские морозы".

Выдающийся психолог Карл Густав Юнг полагал, что творческие гении обладают даром выражения всеобщего коллективного бессознательного. Любопытно сопоставить эту точку зрения с тем высказыванием Башлачёва, которое мы знаем со слов Юрия Дружкина: "На вопрос, почему он так непосредственно чувствует смысл давно прошедших исторических событий, переживает историю народа, как свою собственную, он, не задумываясь, ответил, что есть некая "память души".

Вообще у Башлачёва определённо было довольно своеобразное мировосприятие. Вот что, например, вспоминал Андрей Дуняшин: "Говорил, что небо кажется ему большим колоколом, а Земля - его языком - не в переносном, а в буквальном "колокольном" смысле этого слова, и он ощущает себя частью этого языка, а значит, чем сильнее судьба будет бить его, Башлачёва, тем звонче будет звучать его голос. Он достал листок, написал слово "Христос", а потом производные от него, как в известной игре: "сто", "столица", "и-сто-рия", "сто-л", "хре-сто-матия"... и поведал, что многие слова - это производные от "ста" как частица слова "Христос". А, поскольку во всех нас в той или иной степени живёт Бог, мы имеем дело с его творениями, когда в их названии присутствует морфема "сто".

Башлачёв, как мне кажется, мыслил мир через слово, но совсем не так как делаем это мы с вами. То что нами воспринимается как изысканная поэтическая метафора, для него было реальной бытийной сущностью. Лучше всего подобный способ восприятия сформулировал Бродский в своей Нобелевской речи: "Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым  пользовались библейские  пророки - посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удаётся оказаться там, где до него никто не бывал, - и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий  стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение - колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной  зависимости от  языка, я полагаю, и называется поэтом".

В мае отношения Башлачёва и Аваковой ухудшаются, у Башлачёва начинают проявляться первые "странности". Из воспоминаний Светланы: "Я ему сказала: "Саш, отпусти меня, мы просто вместе погибнем". Он тогда ответил: "Может быть, это будет лучшее для нас". Он тогда дико разозлился... Он стал снимать ботинки и говорить, что у него нет копыт. Я ответила, что не сомневаюсь, но не выживаю, не могу так. Он разозлился до такой степени, что выскочил на ходу из машины... Он выскочил на ходу и сказал такую фразу: "Ну, всё, держитесь девки, ложитесь бабы"...".

Буквально через несколько дней СашБаш познакомится с Анастасией Рахлиной, будущей матерью его сына Егора.

С 30 мая по 1 июня проходит фестиваль Ленинградского рок-клуба, который посещает и Башлачёв. После фестиваля Башлачёв познакомится с британским рок-музыкантом Билли Брэггом, который после встречи с СашБашем выдаст довольно любопытную сентенцию: "Многие артисты и молодые люди на Западе сейчас обращаются к советскому революционному искусству в поисках нового стиля и выхода из тупика. Вам не стоит смотреть на Запад и искать вдохновения там - у нас самих нет ответов. Вы имеете потрясающие культурные традиции и должны расти из собственных корней...".

Летом Башлачёв начинает чувствовать творческий кризис. Вот что рассказывает Александр Липницкий: "Он мне тогда поведал, что у него песни не пишутся. Внутри у него всё кипит, они живут в нём, а он их не может извлечь наружу. Он как бы "потерял ключ к тому, как извлекать", - это его слова".

К осени Башлачёв начинает высказывать откровенно суицидальные мысли. Из воспоминаний Анастасии Рахлиной: "Я проснулась ночью оттого, что Сашка не спал. И он как-то понял, что я проснулась, хотя я просто открыла глаза. И вот тогда он что-то сказал про то, что он хочет умереть. Единственное, что я нашла тогда ответить, это: "Давай вместе", - потому что подумала, что, по крайней мере, меня тогда предупредят. Он сказал: "Ну давай".

Во всех без исключения воспоминаниях, касающихся последнего года жизни СашБаша, единодушно подчёркиваются его депрессия, подавленное душевное состояние и даже физическое разрушение. Так, например, в феврале 1987 года Башлачёв снова (в последний раз) приехал в Новосибирск, и вот что вспоминает Виктор Чаплыгин: "В первый и во второй приезд - это были два разных человека. Первый раз это был такой жизнерадостный, весёлый, открытый, с ним было просто общаться, а второй раз он приехал мрачный, подавленный. У него даже цинга тогда была, разрушения организма были такие серьёзные, зубы шатались...".

Башлачёв не только не пишет новых песен, но и с всё меньшей охотой поёт старые, концерты у него тоже случаются реже и реже. Некоторым своим собеседникам он признаётся в отсутствии любви и даже в ненависти к людям. Любопытные воспоминания оставил Андрей Бурлака, бравший в июле 1987 года интервью у СашБаша: "Саша в тот период уже был несколько мрачноватый. Он говорил, что ему неинтересно писать обычные стихи. Ему неинтересно общаться на простом, человеческом уровне. Мы тогда не очень, может быть, понимали, о чём речь идёт, а теперь становится уже немного понятнее. Саша искал для себя новый язык - некое "Имя Имён", и, видимо, нашёл его и понял, что ему больше не с кем разговаривать".

Тому же Андрею Бурлака, предлагавшему Башлачёву сделать подборку стихов для журнала, поэт полувсерьёз ответил: "Если хочешь, напечатай без разбиения на слова, без знаков препинания, как бы в одно слово. Вот это будет нормально".

Поиски Башлачёвым некоего "нового языка" действительно завели его в тупик. Нельзя сказать, что он не предпринимал попыток заговорить на нём, хотя и давались они ему мучительно. Так, например, сохранилась запись Башлачёва в так называемом "вахтенном журнале" котельной "Камчатка", в котором посещавшие это культовое место рок-музыканты оставляли свои записи и рисунки. На одной из последних страниц журнала за период ноябрь 1986 - апрель 1987, под заголовком "Кому не спится в ночь глухую" Башлачёв оставил следующую запись:

Сц. 1. Индустриальный голод
Сц. 2. Комендантский чай
Сц. 3. МАЯМАЯМАММАЯАМ
Съеденный бог
Сц. 4. Куда глаза глядят
[зачёркнуто] ворота
На ночь глядя
Сц. 5. Архипелаг гуляк
(машина) фал.
Сц. 6. На рогах
ГОРАГОРАРАГАГОРАГО
Сц. 7. [многое зачёркнуто] Падает звезда
огонь и вода
Сц. 8. Сотворение мира
Сц. 9. Змей и пара
Сц. 10. Редкая встреча
кто остановится тот
Из земли по воде
ЗВОН

Рядом надписи рукой Башлачёва: "Бог на Марсе", "проклятое зеркало, маска сорвана, я безобразен", "Еваваевать тащись, кобыла". Скорее всего, перед нами набросок плана некой поэмы.

Тут стоит сказать, что, в контексте русской литературной традиции, СашБаш, как это ни парадоксально, наследует прежде всего русским футуристам, и в частности - Велимиру Хлебникову. (Любимым поэтом самого Башлачёва, по многочисленным воспоминаниям друзей, был Маяковский.) В этом контексте я бы назвал Башлачёва и Хлебникова "авангардистами от традиционализма". Просто сравните то, что говорил Башлачёв в уже цитированном мной отрывке - "Вот есть Ленинград, Москва, и существует Третья столица - это вся Россия. Это - самая великая столица" - с тем, что писал Хлебников в письме к своему другу Каменскому: "Мы знаем одну только столицу — Россию и две только провинции — Петербург и Москву". Хлебникова с Башлачёвым объединяет не только общее русло языковых поисков через корни слов, увлечение язычеством, славянской мифологией, русским народным языком, не только поиски новоязычества [неологизм мой - А.П.], но и общая бездомность, бесприютность, неприкаянность, свойственная этим двум гениальным русским поэтам.

Башлачёва по праву можно назвать одним из немногих русских музыкантов, создавших собственный поэтический язык. Я бы, пожалуй, назвал в этом ряду ещё и Егора Летова. Два великих русских музыканта виделись всего однажды - на одном из последних квартирников Башлачёва в сентябре 1987 года. На него Егора затащила Янка: "Башлачёва она боготворила всю жизнь, считала его высшим мерилом творчества. Они были знакомы, была какая-то духовная связь, и она считала всегда, что всё, что она делала - это принцип творчества Башлачёва".

Концерт этот Летову не понравился. Как я уже говорил, свои песни Башлачёв пел всё с меньшей и меньшей охотой. "Я шёл [с концерта] с Янкой, а она идёт молча такая, совершенно как опущенная. Я просто иду и сам себе говорю: "Господи! Мне в течение всего времени внушали, что это вот такой Человек, такая Личность, ангел, Гений! И тут такой неожиданный конфуз...".

Надо сказать, что впоследствии Летов признавал Башлачёва "величайшим русским поэтом".

В декабре 1987 года Башлачёв предпринимает первую попытку покончить с собой. Он вскрыл себе вены в ванной комнате, гостя в Туле вместе с Настей Рахлиной у её родителей. Друзья и близкие СашБаша на удивление легко отнеслись к такому поступку, никто не счёл нужным обратиться за помощью к психиатрам. "Все считали, что период такой, песни не пишутся" - отмечает Александр Липницкий.

В последние месяцы жизни - январь и февраль 1988 года - Башлачёв был уже явно не в себе. Состояние его было близко к тому, что называют сейчас маниакально-депрессивным психозом. Периоды депрессии, подавленности, нервозности перемежались с попытками строить какие-то планы (собрать группу, записать альбом, сняться в кино), которые сам же Башлачёв и рушил. За несколько дней до смерти он изорвал все свои черновики и тетради со стихами.

В конце концов всё закончилось предсказуемо: 17 февраля 1988 года Александр Башлачёв покончил с собой, выбросившись из окна восьмого этажа квартиры Евгении Каменецкой в Ленинграде, в возрасте 27 лет. Судебно-медицинская экспертиза констатировала сильное истощение, повсеместную дистрофию мышечной ткани. В нижней и средней трети передних поверхностей обоих предплечий - множественные следы порезов.

Александр Башлачёв похоронен под Ленинградом на Ковалёвском кладбище: 3 квартал, 3 участок. За свою жизнь он написал немногим более 60 песен и дал порядка 200 концертов.

3 августа родился сын СашБаша и Анастасии Рахлиной - Егор Башлачёв. Рожать его Настя поехала в Череповец.

На мой взгляд, Башлачёв, конечно, больше принадлежит русской поэтической традиции, нежели рок-музыке. В возрасте 27 лет скончались два великих русских поэта - Башлачёв и Лермонтов. Второй начал свой путь со стихотворения "На смерть поэта", первый же увенчал своё творчество стихотворением "На жизнь поэтов". "Короткая жизнь! Она до смерти любит поэта./И за семерых отмеряет. И режет — эх, раз, ещё раз!" - пророчески написал он в нём. Следом за Башлачёвым уйдут Янка Дягилева, Виктор Цой и Майк Науменко.

Как бы кощунственно это не прозвучало, я думаю, что Башлачёв, выбросившийся из окна в феврале 1987 года, погиб вовремя. Своей смертью он провёл черту, отделяющую первую "подпольную" стадию становления русского рока (в своей песне "Время колокольчиков", ставшей своеобразным гимном того поколения, Башлачёв споёт о нём - "на своём поле как подпольщики"), от его дальнейшей и стремительной коммерциализации. Всего пару лет спустя успех группы "Кино" будут сравнивать с успехом "Ласкового Мая", и это не случайно. Вот какие слова Башлачёва вспоминает его подруга Татьяна Щербина: "Он говорил, что следующая эпоха - это будет эпоха "Ласкового Мая"... Его это тоже очень травмировало. Он просто не видел себя в такой эпохе".

Вот что говорит об этом Сергей Гурьев: "Рок-революцию похоронил по большому счёту именно 1988 год. Рок-революция происходила одновременно с демократической революцией, которая развивала шоу-бизнес, капитализм. И соответственно, когда этот капитализм, которому рок-революция дорогу и расчищала, стал занимать какие-то позиции, то он стал плоды рок-революции использовать в своих целях, естественным для капитализма образом. Появились посткомсомольские кооперативы, которые стали делать концерты, где "Мираж" и "Чайф" выступали в одной программе. Творческий драйв эпохи сразу стал рассеиваться. Со смертью Башлачёва это фактически совпало, потому что таких концертов, скажем, в самом начале года ещё не было, весной или летом они начались. Какое-то странное символическое совпадение".

Думается, что революцию, начатую Башлачёвым, пытался продолжить Егор Летов, основавший в том же 1988 году Всесибирский панк-клуб. Он тоже предчувствовал что наступает время "попса": "...судя по тому попсу, в который мы погружаемся, в котором нас буквально просто топят, видимо, мы перестанем давать концертные выступления. Либо будем давать их очень и очень редко".

А чуть позже Егор констатирует: "Не вышло у меня рок-революции. Никому она, как оказалось, на *** не нужна, кроме меня самого и кучки таких же, как я, выродков. Вернее, я сделал рок-революцию, а её никто ( или почти никто ) не заметил. И насрать. Тут это не главное. Неважно, что в говне утопят. Просто некоторые вещи имеют место и смысл только в вечности".

Но - главное - Башлачёв действительно осуществил национальную революцию в русской рок-музыке. Благодаря Башлачёву, из вторичного подражания западной музыкальной культуре русская рок-музыка превратилась в явление культуры национальной, она обрела почву под ногами. Башлачёв сделал это не столько через музыку, сколько через Слово, путём органичного соединения рока с русской литературной традицией. Символично, что во время последних исполнений своей знаковой и культовой песни "Время колокольчиков" он заменил в ней слово "рок-н-ролл" на слово "свистопляс".

Думаю,  не будет большим преувеличением сказать, что в лучших своих песнях Башлачёв уже не столько поёт, сколько проповедует. Это песни о любви, но не столько о любви между мужчиной и женщиной (хотя и таковые у Башлачёва имеются) сколько - о любви христианской, всеобъемлющей. В одном из своих интервью Башлачёв формулирует чуть ли не собственный символ веры:

"Ты обязан делать так, чтобы поняли твою любовь. Ты должен заразить своей любовью людей. Ты должен дать понять плохим людям, что они тоже хорошие, только ещё не знают об этом. Ты должен, если ты любишь эту жизнь. Я говорю о себе, потому что я очень люблю жизнь, люблю страну, в которой живу, и не мыслю себе жизни без неё и без тех тысяч людей, которых я вижу. И даже тех, кого я ненавижу, я всё равно люблю. Я просто знаю, что они ещё не настолько хорошие, чтобы понять это."

И в этом мессианском пафосе собственного творчества Башлачёв несомненно был подлинно русским поэтом.

Выше, в контексте сравнения творчества Башлачёва и Высоцкого, я уже говорил о том, что оба были подлинно национальными поэтами. И тут особенно любопытно, как поэтические образы Высоцкого преломляются в поэзии Башлачёва. Если у Владимира Семёновича в песне "Он не вернулся из боя" строчка "Нам и места в землянке хватало вполне" не несёт лишней смысловой нагрузки, а понимается как деталь окопного быта, то в триптихе Башлачёва "Слыша Высоцкого" парафраз этой строки становится поэтической метафорой, наполняется метафизическим содержанием: "Да, в общем, места в землянке хватает на всех./А что просим - да мира и милости к нашему дому". "Землянка" здесь - уже не временное жилище, т.е. понятие, имеющее узкий исторический контекст, но - метафора планеты. Этим Башлачёв как бы невзначай напоминает великий всечеловеческий, метафизический смысл великой Победы.

А ведь и Великая Октябрьская социалистическая революция была ни чем иным, как воплощением русского духа, воплощением вековых мечт русского народа о мире, "где пирог только с жару и с пылу,/Где каждому, каждому станет светло..." (говоря словами Башлачёва) и воплощением "вселенской большой любви" (если говорить словами Егора Летова). 

Не будет большим преувеличением сказать, что великий национальный поэт Александр Башлачёв суть выразитель русской и советской метафизики.

И в этом смысле Башлачёва правильнее всего назвать великим русским советским поэтом. И думаю, что очерк о великом русском советском поэте Александре Башлачёве столь же правильно будет завершить его же стихами.

На жизнь поэтов.

Поэты живут. И должны оставаться живыми.
Пусть верит перу жизнь, как истина в черновике.
Поэты в миру оставляют великое имя,
затем, что у всех на уме — у них на языке.
Но им всё трудней быть иконой в размере оклада.
Там, где, судя по паспортам — все по местам.
Дай Бог им пройти семь кругов беспокойного лада,
по чистым листам, где до времени — всё по устам.

Поэт умывает слова, возводя их в приметы,
подняв свои полные вёдра внимательных глаз.
Несчастная жизнь! Она до смерти любит поэта.
И за семерых отмеряет. И режет. Эх, раз, ещё раз!
Как вольно им петь. И дышать полной грудью на ладан...
Святая вода на пустом киселе неживой.
Не плачьте, когда семь кругов беспокойного лада
пойдут по воде над прекрасной шальной головой.

Пусть не ко двору эти ангелы чернорабочие.
Прорвётся к перу то, что долго рубить и рубить топорам.
Поэты в миру после строк ставят знак кровоточия.
К ним Бог на порог. Но они верно имут свой срам.
Поэты идут до конца. И не смейте кричать им: — Не надо!
Ведь Бог... Он не врёт, разбивая свои зеркала.
И вновь семь кругов беспокойного, звонкого лада
Глядят ему в рот, разбегаясь калибром ствола.

Шатаясь от слёз и от счастья смеясь под сурдинку,
Свой вечный допрос они снова выводят к кольцу.
В быту тяжелы. Но однако легки на поминках.
Вот тогда и поймём, что цветы им, конечно, к лицу.
Не верьте концу. Но не ждите иного расклада.
А что там было в пути? Эти женщины, метры, рубли…
Неважно, когда семь кругов беспокойного лада
позволят идти, наконец, не касаясь земли.

Ну вот, ты — поэт… Еле-еле душа в чёрном теле.
Ты принял обет сделать выбор, ломая печать.
Мы можем забыть всех, что пели не так, как умели.
Но тех, кто молчал, давайте не будем прощать.
Не жалко распять, для того, чтоб вернуться к Пилату.
Поэта не взять всё одно ни тюрьмой, ни сумой.
Короткую жизнь — семь кругов беспокойного лада —
Поэты идут. И уходят от нас на восьмой.