Роман. Гордиевская Жанна. Глава 11

Глава  11

Здесь вышел я на ровную прямую,
И описать осталось мне чуть-чуть,
Главу прочтёте очень не простую
Но я Вам здесь не дам передохнуть.
Глава быть может, нудная до боли,
Но эта, правда, жизни бытия,
Жаннет предстанет в тёмном ареоле
И наш Господь – Всевидящий судья.
Забудем здесь веселье и улыбки
И хохота, и музыки здесь нет,
И нашей героини все ошибки
Печальный здесь открою Вам сюжет.
Не буду я тянуть главу с вступлением,
И так о Жанне всё уж рассказал ,
Мы к бедам отнесёмся с примиреньем
И как последний - свет в душе мерцал.

В роман я вывел здесь лицо иное,
Тамару, как Вы поняли друзья,
В дальнейшем будет дело не простое,
Распорядился этим уж не я,
И важно без сомненья утверждая,
Тамара была в жизни, ох не ноль!
Фигура её тоже ключевая,
И важная достанется ей роль.

Старик наш дряхлый, пролежав в больнице,
Уж верно помню, двадцать восемь дней,
Он возвращаться не хотел в темницу
К презлобной, подлой доченьке своей.
Всей прошлой ситуации нелепость,
И то, что больше некуда идти,
И человека близкого свирепость,
Но к Жанне было надо приползти.
Три дня Аркадий Львович скромно кушал,
И даже взор боялся свой поднять,
Всё то, что говорили, то и слушал,
Но дома он не мог спокойно спать.
Боялся по квартире он пройтиться,
И в туалет боялся он сходить,
Чтоб чая только много не опиться
Терпением себя мог изводить.
Боялся он в квартире вещи трогать,
А вдруг опять положит, что не так,
Боялся за столом при Жанне окать
И чувствовал наш Львович что чужак.
И телевизор не смотрел у Жанны,
Присутствием боялся досаждать,
Лишь на кровати он лежал смятенный
Не мог себя наш Львович защищать.
Подавлен был наш бедный, старый Львович
Не мог он сделать с этим ничего,
И жаль что он совсем не Рабинович,
И организм решил всё за него.
Потом опять на завтрак он не вышел,
По комнате он целый день ходил,
И голос, его вечером услышав,
Наш Даниэль вниманье обратил.
Что было в комнате, скажу Вам позже,
Но Данник был испуган добелА,
Мурашки пробежались бы по коже,
Но Жанна мигом сына увела.
Аркадий Львович словно закрываясь,
Как будто, верно кто-то бил его,
Лицом при этом страшно искажаясь,
Как дьявола он встретил самого.
Весь красный стал, лицо обезобразив,
Кричал кому-то, что-то невпопад,
И взор его был очень несуразен,
Кидал он стулья, вазы наугад.
Разбил окно, стеклом плечо порезав,
Пытался он кого-то победить,
Как будто изгонял он страшных бесов
Куском стекла, пытаясь поразить.
И нам всем догадаться здесь не сложно,
Куда потом попал её отец,
Пути Господни право, всевозможны,
Больница это всё же не конец.
Пока Арсений Львович там лечился,
Пред Гордиевской Жанной стал вопрос,
И тот вопрос лишь к одному сводился,
«Что делать с папой? Он идёт в разнос.
В квартире нашей он погром устроил,
И Даника до смерти напугал,
И жизнь мою всю к чёрту перестроил,
Одним уж словом – он мне здесь мешал.
Квартиру покупать ему не буду,
Ведь сын же Даник у меня растёт,
Быть может приобщить его к приюту?
И пенсию свою пусть отдаёт.
Чего тут думать? Это-то идея,
И справку из психушки я возьму»,
И Жанна здесь ни капли не краснея
Тут позвонила другу своему:
«Семён Петрович? Вас ли это слышу?
Здравствуйте, Гордиевская звонит,
Уж полномочия я не превышу,
И думаю, что Ельцин нас простит.
Хочу, чтоб помогли Вы мне устроить
В дом престарелых папу моего…
…Да, верно.., страшно стал нас беспокоить,
За жизнь боюсь я сына своего.
Ночами с кем-то вечно тараторит,
Да, да,..лечили – слабо помогло,
С невидимым объектом долго спорит
И делает всё время нам назло.
Да знаю я, что пенсия берётся,
И справку из больницы я возьму,
Бывает с нами даже и дерётся,
И что с ним делать, право не пойму?
Так я могу на Вас здесь положиться?
Да ладно Вам, уж я у Вас в долгУ,
Не будем мы здесь с Вами мелочиться
Мир круглый наш – подобен колобку».
В один звонок решила все проблемы
Потом решила папу навестить,
И не было здесь более дилеммы,
О том, что папу нужно известить.
Конечно, сразу начала с обмана,
Смягчить пыталась слово здесь «приют»,
Иначе не читали б Вы романа,
Ох, тяжек мне о Жанне здесь хомут.

Писать о Жанне здесь мне неприятно,
Но долг велит закончить мне роман,
Я думаю читатель Вам понятно,
Но Львович наш уж не был то болван.
И вкрадчивым и льстивым голосочком,
Тут Жанна папе весть преподнесла,
Ну что сказать, «заботливая» дочка,
И нежно его даже обнялА:
«Нашла тебе я новое занятье,
С людьми ты будешь, будет веселей,
Ты поживёшь не много в общежитьи
Там много же таких как ты людей,
И в домино ты поиграть там сможешь,
И телевизор сможешь посмотреть,
И вовремя окажут тебе помощь,
И будешь там природу лицезреть».
Старик несчастный всё прекрасно пОнял
Но дочке грусть свою не показал,
Плоток лишь из кармана грязный вынул,
Конечный понял жизни он причал.
Когда Аркадий Львович долечился,
Его на «Волге» дочка забралА,
Молчанием своим он отличился
В дом престарелых папу отвезла.

Неделю ему было неуютно,
Вторую стало вроде ничего,
Ходил в библиотеку многократно,
И стало на душе его свежо.
Сдружился он с такими же простыми,
И персонал его не обижал,
С людьми общался тоже остальными,
И даже санитарку обожал,
Один лишь день в три месяца хороших,
Терял он настроение своё,
И не любил он этих дней негожих,
В нём просыпалось злобное чутьё.
В те дни лишь только дочка приезжала,
И сразу становился он смурной,
Он чувствовал болезненное жало,
И тут же становился вмиг больной.
Три дня ходил потом ещё угрюмый,
В столовой тоже ничего не ел,
Но дочки своей лик необоримый,
Он видеть, как понятно, не хотел.

Ещё одну окружность описала,
Планета наша вкруг светил дневных,
С тех самых лет, с Адамова начала,
Но космос помнит каждого из них.
О, сколько душ потеряно заблудших,
Сейчас томится в Огнище былом?
Сердец правдивых праведно ушедших,
Парят блаженно в небе голубом.
У каждого здесь есть своя страничка,
Грехам ведётся нашим тайный счёт,
Заполнилась грехами вся табличка,
И получи Всевышнего расчёт.
Вселенную мы, други, не обманем,
Следит ОНА за нами и во сне,
Себя молитвой, может, одурманим,
Но космос меру выполнит вполне.
Как заслужили, так нам и воздастся,
Уж я то это знаю по себе,
Господь даёт нам случай оправдаться,
А коль не понял, то гори в огне.
Творец один, наш тонкий наблюдатель,
Он милостив порою к нам и добр,
Вселенной он при этом Созидатель,
И устремлён на Землю его взор.
Он мысли наши тайные все знает,
Не думать можешь? Ах, не будь глупцом,
Назначенного время ожидает,
И праведным тогда разит мечом.

И вот весна душистая настала,
Набрали силы рощи и луга,
И зеленью природа ликовала,
И реже появлялись облака.
В лесу отцвёл уже подснежник белый,
Деревья нежной зеленью пестрят,
И холмики возносит крот умелый,
И муравьи в работе все кипят.
А в городе то что? Везде движенье,
Автомобили, люди, поезда,
Мотоциклистов быстрое стремленье,
И мамочек с колясками езда.
Автобусы, трамваи, пешеходы,
И все спешат, неведома куда,
И разношёрстных псов лихих породы,
И светофора разные цвета.
И всё бы нам и жить, и веселиться,
Но если грозен, стал, вдруг, небосвод,
То здесь уж ты не сможешь откупиться,
И остановлен будет жизни ход.

Раздался вдруг звонок в квартире Жанны,
И Жанна мигом трубочку снялА,
И голос чей-то строгий и шаблонный,
Как колокол разнёсся добела:

«Гордиевская Жанна Аркадьевна?»
«Да, это я», ответила она, «Здравствуйте,
Ваш сын Даниэль Арсеньевич, разбился.
Приезжайте в морг».

Вмиг Жанну окатило хладным потом,
Стремительно заныло в голове,
И что-то зашумело где-то рядом,
И словно что-то дёрнуло извне.
Потом стена вдруг странно накренилась,
И пред глазами вспыхла пелена,
И темень с гулом воедино слИлась,
И в обморок упала вмиг она.
Писать про похорОны я не буду,
Но лица были мрачные у всех,
Людского было много пересуду,
А болтовни уж было, целый мех.
И говор шёл в толпе тогда не модный,
Что не смотрела сына своего,
И был он ей как вроде не угодный,
И не могла с ним сделать ничего.
Что мальчик, мол, себе был предоставлен,
И даже в школу вроде не ходил,
И матерью соей родной оставлен,
И лишь на «Яве» только колесил.
Была совсем другая часть народа,
С сочувствием, и Жанне помогли,
И что угодно было небосводу,
Твердили вслух: «Ах, Боже, сохрани».
Что мальчик был он, вроде, как хороший,
В олимпиадах школы побеждал,
И с мамой он своею, как похожи,
И Жанне всё по дому помогал.
Начальство свой автобус дало Жанне,
Собрали деньги, якобы на гроб,
И помогали тоже всесторонне,
Из личных кто-то там ещё наскрёб.
Кругом соседи Жанне помогали
Она как в неком , забытьи была,
И помнила наверно, что едва ли,
И чуть ли не с ума она сошла.
Всю ночь она проплакала над гробом,
И целовала в губы, в щёки , в лоб,
Оттаскивали Жанну люди скопом,
Цеплялася за сына и за гроб.
Рыдала, и стенала, и кричала,
И волосы сама себе рвалА,
И сына смерть, к себе самой взывала,
Под утро, обессилев облегла.
Очнувшись утром, в неком сновиденьи,
К родной кровинке снова подошла,
На сына труп, взглянув в недоуменьи,
Упала снова в обморок она.
Опять, Тамара, вызвав неотложку
Решала все вопросы похорон,
И суетилась прямо нараспашку,
За это ей большой земной поклон.
С квартиры Жанны ничего не крала,
Из шкафа деньги лишь для нужд бралА,
Тамара в жизни много повидала,
Весомый опыт в жизни обрела.
Опять врачи поставили на ноги,
За гробом, Жанна, словно тень брела,
И в обморок упала с полдороги,
И грань безумия как будто перешла.
Неделю она бедная рыдала,
Подушка даже мокрая от слёз,
Тамара по хозяйству помогала
У Жанны нашей начался невроз.
Не ела наша Жанна и не пИла,
Худела у Тамары на глазах,
Лишь жалобно и слёзно только выла,
И всхлипы были громкие впотьмах.
Ослабла так, что встать уже не в силах,
И под глазами тёмные круги,
Одной ногой уже была в могиле,
И слышать стала Даника шаги.
Тамара, видя, что-то происходит,
Всё время Жанна с сыном говорит,
В себя как будто вовсе не приходит,
Врачей она устроила визит.
Тамара рассказала всё по чести,
Что много дней уже не ест, не пьёт,
О сыне чепуху вдруг стала нЕсти,
С кровати много дней уж не встаёт.

Лечилась Гордиевская в больнице,
Примерно месяц дома не была,
Восстановилась малость по крупице,
Но выгорела Жанна вся дотла.
Пропал весь интерес к обычной жизни
Часами, молча глядя в потолок,
И стала как лимон, возьми и выжми,
Потух в душе задор и огонёк.
Тамара за квартирой присмотрела,
Но деньги повторяюсь, не бралА,
Своей соседке очень сожалела
Продукты покупала, как могла.

Домой вернулась Жанна вся больная,
И блеск давно пропал в её очах,
О сыне так же, глубоко страдая,
И часто посыпалася в слезах.
Тамара помогала ей по дому,
Пыталась Жанну речью ободрить,
Готовила ей суп по бытовому,
И как могла , умела веселить.
За жизнь ведь Жанна вовсе не держалась
Хотела с сыном вместе рядом быть,
Бывало с сыном, по ночам общалась,
И в небеса, за ним хотела взмыть.
В горисполком уж боле не ходила,
В своём лишь мире с Даником жилА,
Своим знакомым вовсе не звонила,
И в сутки лишь по два часа спала.
Когда Тамара к Жанне приходила
То Жанна очень слабым голоском,
Продуктов ей купить любых просила,
Давала денег, после ей с теплом:
«Возьми ты денег, сколько тебе надо,
Они мне Тома, больше ни к чему,
Пусть буде за труды тебе награда,
И чёрную купи мне бахрому».
Прошёл и месяц, и второй, и третий,
И Жанна наша стала всё слабА,
И как бывает это у соседей,
Слилась в одну с Тамарою тропа.
К себе позвала Жанна вдруг Тамару:
«Нотариуса вызови ко мне,
Хочу я подарить тебе квартиру,
И с сыном я хочу быть наравне.
Похорони меня ты только после,
И чёрной бахромой меня укрой,
Похорони, ты, рядом с сыном возле
И деньги забери ты все с собой».
Спустя два дня, оформив Жанна сделку,
Как будто провалилась в мир иной,
Тамара стала тут же, как сиделка
И отпуск взЯла с видимой нуждой.
А Жанна наша только лишь лежала
И устремив свой взор лишь к небесам,
Как будто ангела к себе взывала,
И улыбалась странно по ночам.
При этом взор её пустой и добрый,
Как будто смотрит словно, сквозь тебя,
И отхожденье в мир её загробный,
Само всё говорило за себя.
Всё время она что-то говорила
И руки всё протягивала вверх,
Губами еле-еле шевелила
Но рай её, наверное, отверг.
На пятый день, нелепо, странно вздрогнув,
Покойно перестала вмиг дышать,
И мир её на этом был отстёгнут
И здесь Тамаре слово надо дать.
Тамара наша Жанну схоронила
Как требовал церковный наш закон,
И чёрной бахромой её укрыла,
И бренный прах был в землю погружён.
Людей на похорОнах было много
В столовой уместились, правда, все,
Ну, вспомнили небожчицу немного
На этом и закончилось эссе.
Но вышел ранее курьёз престранный
Уж не Тамары в этом-то вина,
Не много, изменились чьи-то планы
Тамара в этом права, не грешна.
Не вышло схоронить их рядом, вместе
Заранее уж было решено,
Вкруг Даника лежали, честь по чести,
Покойники иные, так должно.
Не нам решать, где нам лежать и меркнуть
И у лучины свой отмерян счёт,
И смерть никто не смог ещё отвергнуть,
Потухла свечка и прими  расчёт.

Прошло с тех пор три месяца обычных
Утихли разговоры и молва,
И было разговоров неприличных
О Томе все трепалися сполна.
О Жанне все как будто бы забыли
Но новые тут сплетни понеслись,
К квартире Жанны взоры обратили
И что-то было странное, кажись.
Никто не мог понять, как Тома стала,
Владелицей квартиры неплохой,
И что-то тут у всех не совпадало,
И Тому осуждали все толпой.

Аркадий Львович умер от инфаркта,
Благою смертью, как Господь велел,
Во сне спокойно, так легла уж карта
И дочку он свою простить успел.
Скончался он за Жанной нашей вскоре
О смерти дочки он своей не знал,
С Творцом он нашим вроде не был в ссоре,
В земле нашёл спокойствие причал.
На кладбище его похоронили
За домом престарелых что стоит,
И памятник потом установили
Закон так интерната там гласит.

Спустя пол года, Зуев наш Арсений
Узнал, что Даниэля больше нет,
И сыну дань любви и уважений,
Поставил стелу, прикрепил портрет.
Два раза в год он к сыну приезжает,
Кладёт он на плиту ему цветы,
И фотографию рукой ласкает
Родные узнаёт он в ней черты.
А что ж Тамара? После Жанны смерти,
Квартиру Жанны и свою продав,
Хотите, верьте, хотите мне не верьте,
Умчалась быстренько в Москву стремглав.
Купила дом себе там в Подмосковье,
С семьёй сейчас своею там живёт,
Свиней там держит десять поголовье,
И так же самогонку продаёт.
Могила Жанны стала ей не к месту,
И памятник ни кто не ставил там,
И не было желанья для приезду,
И не было здесь места чудесам.
Могильный холмик позже провалился,
Могила заросла пустой травой,
И крест сосновый тоже накренился,
И куст с годами вырос не густой.

Ну вот и всё, добрался я до края,
Окончил я роман успешно свой,
И всех героев с миром отпуская
Своей руке хочу я дать покой.
Трудилась она милая усердно
А я лишь молча, на неё смотрел,
И за роман мне свой, скажу не стыдно,
И у меня есть тоже свой предел.
Своих героев выдумал рондОмно,
А жизнь мне в этом очень помогла,
Но разговоры слышу неуёмно
Что я жесток и весь я полон зла.
Твердить обратное мне нету мочи,
Лишь тронуть дУши Ваши я хотел,
Открыть на жизнь пошире Ваши очи,
И всех героев я своих жалел.
Прошёл я в жизни с ними путь не малый
И на бумаге их одушевил,
Быть может рядом, где-то Ваш знакомый
Всей схожесть героев поразил.
О, сколько я встречал людей подобных,
Что их не тронуло моё письмо,
И ласковых, и злобных, и не злобных,
Да и вообще , что я пишу де….  .
И если вдруг, какая часть народа,
Нудятиной – роман мой назовут,
Ах, что сказать - сейчас такая мода,
Быть может, ставки выше возрастут.
Читателю огромное спасибо
Роман что смог прочесть мой до конца,
Да , были не большие перегибы,
Но я здесь был, лишь только за писца.
С тобой хочу проститься мой читатель,
Быть может где-то, был слегка я груб,
А может ты есть тайный воздыхатель?
Тогда возможно и роман мой люб.
О, кланяюсь тебе я низко Муза,
Вела меня ты глупого слепца,
Я здесь тебе был право, как обуза,
Но написали всё мы до конца.

            КОНЕЦ