Роман. Гордиевская Жанна. Глава 10

Глава  10

Дорогой жизни, мы идём упрямо
Кто с поднятою гордо головой,
Кто не заходит, даже в двери храма
И лик его, как будто бы святой.
Кто тянется дорогою уныло
И всё при этом вроде бы успел,
Кого судьба к сумЕ пустой склонила
А кто всю жизнь, чужим добром владел.
Иной спешит, чтоб всё успеть за ране
И позади вдруг оказался в миг,
Другой крепил здоровье в русской бане
И был при этом добрый человек.
Кто с Бахусом дружил всю жизнь умело
И пьяницей он не был, хоть убей,
Кто правду говорил всё время смело
И не боялся брошенных камней.
Кто жизнь свою, с одной женой лишь прОжил
И правым глазом в лево не косил,
Семью свою при этом преумножил
Задуманное всё осуществил.
Дорога жизни нас во рвы кидает
В кювет ты съехал, мимо год прошёл,
И ожидание нас убивает
И многого опять ты не учёл.
Кто правдой, кто не правдой, кто и ложью
Кладёт себе дорогу люд простой,
И праведно идти по бездорожью
Уж может верно, только лишь святой.
Дорога жизни вся у нас в изгибах,
В ухабинах, в подъёмах – просто жуть,
И кто то, греет попу на Карибах
А кто то, ищет обувь, чтоб обуть.
Что кроется за ближним поворотом?
Об этом знает только лишь Творец,
И вот увяз ты, в километре сотом,
И в грязь по уши влез ты, наконец.
Вот выбрался, умылся, отряхнулся,
С опаской по дороге вновь идёшь,
Со встречной без побоев разминулся
И песни для весёлости поёшь.
А есть такие, словно танк обозный
Во всём идут без меры напролом,
И вид у них при этом грациозный
И чувствуют себя ещё Творцом.
Шлагбаумы все должны быть им открыты
Их ждать должны всегда, везде, кругом,
И двери все для них всегда раскрыты
И это уж друзья мои – симптом.
И Жанна наша, словно танк обозный
Уж с юности надменною росла,
И принципов была она стервозных
Тем самым себе статус обрела.
Про дев таких,  не часто, меж собою
Я слышал с детства, с юности низов,
С притворною твердят все красотою:
«Уж верно нет в ней бабских тормозов».
С годами Жанна, стала лишь надменней
Во всём стремилась важность показать,
И верно относилась к всем презренней
И это не хотела признавать.
Начальство ей тактично намекало
Простой народ и трогать не хотел,
Она себя лишь только волновала
И где-то в небесах настал предел.
И наша жизнь, как белая тельняшка
Вся с длинною и черной полосой,
Иль как в семье надтреснутая чашка
Этап у Жанны начался другой.
Ведь Жанночке и так везло во многом
Всегда чего хотела, то бралА,
Не будем возвращаться мы к истокам
Но жизнь все обстоятельства учла.

Всё началось с обычной смерти Васьки
От старости он видимо издох,
Он предан был любви, теплу и ласке
И даже не имел обычных блох.
Ильинична вмиг Жанне позвонила
О смерти Васьки грустно говорит:
«Кот Васька умер» - скорбно заявила
И схоронить его, притом велит.
На «Волге» Жанна к маме вмиг помчалась
В рыданиях, в слезах, вся вне себе,
И скорбною она притом казалась
Как будто мир закончен на земле.
Вошла в квартиру, мама ей прискорбно
Толкуя как всё было говорит,
Со всеми излияньями – подробно
И Жанна наша в комнату летит.
Василий – кот лежал в углу покойно
Склонившись, Жанна слёзы льёт над ним,
Похоронили котика достойно
И здесь минуту в трауре стоим.
Коробку сбили котику с фанеры
На «Волге» в лес неспешно завезли,
И лица были их при этом сЕры
И холмик там надгробный возвели.
И месяц с лишним, Жанна вся в рыданьях
Питомца не могла себе забыть,
И находилась, будто бы за гранью
Теперь смогу секрет я Вам открыть.

Людей она при этом не любила
Но как же с братом нашим меньшим быть,
И многим часто очень говорила
Чтоб как бы, доброй перед всеми слыть.
А фраза то по истине благАя
Но с Жанны уст звучит как парадокс,
Произносила, словно вся святая
Такой в её сознаньи, перекос.
Уж где она взялА, с каких обложек?
Мне Жанну не понять, хоть ты убей:
«Чем больше узнаю вокруг людей,
Тем больше я люблю прелестных кошек».
И фразу эту часто всем твердила
Чтоб люди в ней ценили доброту,
Людей она и в этом убедила
Уж если говорить, начистоту.
И на работе, вся в благих рыданьях
С работаю справлялась кое-как,
Коллеги все смотрели с изумленьем
Плечами пожимая, вот те так!
Отплакала она по Ваське милом
Лишь только грусть, сошла с её лица,
Но жизнь сама ведёт своим правИлом
Надменного и гордого слепца.

И, как известно в трепетной природе,
Беда с бедою неотступно ходят,
Лишь маленькая, постучится в дверь,
То и большая, шустренько за ней.
Звонит Аркадий Львович своей дочке:
«Ах, Жанночка,у нас стряслась беда,
У нашей мамы отказали почки,
И при смерти, лежит сейчас она.
В больницу её скорая забрала
Заедь за мной, поЕдем вместе к ней,
С утра её, чего-то всё шатало
И говорила, что-то, всё трудней».
И Жанна лишь, почуяв помутненье
Как будто, затуманен серый мозг,
Как некое свинцовое вливанье
Иль медленный по венам ходит воск.
Сквозь слабость, тошноту она собралась
В машину села, будто не своя,
Такое с ней, уж ране не случалось
А в голове, и тяжесть, и броня.
Поехала, а взор её туманен
Дорогу еле видит пред собой,
И взгляд её, как будто бы стеклянен,
И мысли все в уме наперебой.
Приехала к отцу, вошла в квартиру,
И тут же мигом села в табурет,
«Подай мне валерьянки с эликсиром
Не вижу пред собой и белый свет.
Ещё возьми халат ты, синий мамы
И тапочки, и мыло про запас,
Вот тапочки стоят, между дверями»
И Жанны, бледный стал лица окрас.
Ну вот собрались, тронулись в больницу
Приехали уж за полночь, поди,
И здесь нашли дежурную сестрицу
Сказала Жанна: «Вещи здесь клади».
И стали ждать…
Прошло уж пол часа, быть может боле
И доктор к Гордиевским подошёл,
И взором, словно сам с собою споря,
Но слов он подходящих не нашел.
«Мы не смогли ни чем помочь – простите,
К тому же и инсульт был у больной,
Вы соболезнования примите»
И Жанне дурно стало с головой.
Покойница грехов в себе не знала
Ильинична уж праведно жилА,
И в церкви себя часто причащала
И Богу душу, верно, отдала.
Ещё один вознёсся к небу с миром
Уж сколько душ блаженных унеслось,
И слогом я своим во всём творимым
Уж расскажу, что далее стряслось.
Покойницу всем миром хоронили
И Жанна смутно помнит, как во сне,
Как будто её под руки водили
И голос властный, словно в стороне.
Три дня она потом ещё лежала
И ночь, и день смешались в общий хор,
И что то, звонко в голове жужжало
И чей-то рядом блеклый разговор.
Сквозь пелену, в горисполком сходила
И тут же в отпуск за свой счёт ушла,
И дома, как-то, вяло говорила,
И словно, и жила, и не жила.
Весь день она совсем, почти не ела
Таблетки всё какие-то пилА,
И очень сильно сразу похудела
И днями целыми она спала.
Наш Даниэль себе был предоставлен
Не по годам, он был своим умён,
Свободой был слегка он позабавлен
И сам себе с пристрастием вручён.
Но в школу он ходил, что факт исправно
Уроки делал дома, как и все,
Продукты покупал он полноправно
Готовил к школе малые эссе.
А Жанна между тем всё время спАла
То просыпалась, то ложилась вновь,
И плавленый сырок почти съедала
Чернея, застывала в Жанне кровь.
Прошла так и неделя, и другая,
И третяя уж верно началАсь,
И Жанна наша верно, как пустая
Депрессией уж право увлеклась.
Аркадий Львович видя взор туманный
Что с Жанною сроднился, как с родной,
И разговор её при этом странный
И вызвал он врачей из городской.
Врачи её к себе определили
В то время всех лечили, как своих,
И месяц где-то в корпусе лечили
Палату ей нашли уж на двоих.
А Даник наш у дедушки остался
Раз семь он маму с дедом навещал,
И взрослым ещё более казался
И маму он при встрече целовал.
Спустя лишь месяц Жанна вновь вернулась,
И на работу, и к своим родным,
Как будто после сна она очнулась,
Но взор её уж не был боевым.
Заметили кругом, что Жанна наша
Медлительна вся стала и худА,
И на себя при этом не похожа,
И стала обособленно чужда.
Работать, как могла уж не трудилась
Игривый блеск пропал в её очах,
И что в душе её тогда творилось
Быть может, знает, только лишь Аллах.
Ходила вся, как некая чумная
В ответ лишь скажет, здравствуй иль привет,
Спокойствием уж странным обладая
И не ходила в новенький буфет.
И даже более скажу Вам, други
Уж на работе кофе не пилА,
Не жаловалась на свои недуги,
И даже с скромностью себя вела.
Ни на кого при этом не кричала,
И взор надменный, кажется, пропал,
И документы молча отдавала,
А взгляд её уж словно потухАл.
Ни кто ей замечания не делал,
Ни кто к ней в душу право лезть не смел,
Но тема на работе всё же зрела,
И люд при этом массово гудел:
«А с нашей Жанной, видели, что стало?
А вид такой, как будто не в себе,
А раньше лезла, и во всё вникала
В болезненной какой-то худобЕ.
Не ест, не пьёт, в бумаги только смотрит,
И целый день ни с кем не говорит,
Ни с кем и не скандалит, и не спорит,
И странный лик спокойствия хранит».
«Заметили и в нашем все отделе,
Как будто постарела и бледна,
Уж не былА она такой, доселе,
И плечи опустила и скромна.
Ужель от похорон вся помешалась?
А может быть болеет чем она?
И за работу раньше волновалась,
А стало безучастна и вольна».
Но время шло неумолимо быстро,
И стала Жанна церковь посещать,
При этом была более лучиста,
И лик свой стала прежний возвращать.

И стала Жанна верной прихожанкой
Ходила в церковь, словно на парад,
Крестилась верно, с правильной осанкой
На Бога устремлён был Жанны взгляд.
Окрепла наша,Жанна, сил набралась,
И на работе начала кричать,
Над кем-то даже, гнусно, ухмылялась
И лик себе надменный возвращать.
На пол лишь года, Жанны всей хватило
Закинула и церковь, и мольбу,
Её как будто что-то отпустило
Вернулась Жанна в прежнюю, трапу.

Мда…Пути Господни неисповедимы.
Уж Жанну осуждать я здесь не в силах,
Я сам уж верно тоже не святой,
Встречал людей я в жизни Богу милых
И преданных со лживой добротой.
Уж как те люди праведно молились
Готовы лбы себе порасшибать,
В грехах своих безудержно корились
И Богу деферамбы воспевать.
На праздниках они всегда чтят Бога,
И крестятся всегда перед едой,
И Отче Наш читают пред дорогой,
И взгляд всегда прелестный и святой.
И вечерами молятся с семьёю
Услужливыми в церкви быть хотят,
Всегда невинны, с лестной простотою,
И первые у алтаря сидят.
Иконы в церковь гордо покупают,
И здесь открою правду – за свои,
И деньги на общину собирают
В Господней будто, все они любви.
Молиться первыми всегда приходят
Последними уходят – после всех,
Бывает в церковь в будний день заходят,
И с детства знают, что такое грех.
И будто злобы ни за что не держат
Простить готов он ближнего врага,
И по-другому будто жить не сможет,
Ему ведь вера в Бога дорогА.
Но только праведник такой блаженный,
Как встретится с такими же, как сам,
То образ его «бело-совершенный»
Откроется как мерзостный сезам.
От них услышать сплетни, обговоры,
Обычная для них всех болтовня,
Как неких, мелких шавок лай и своры
Такая вот у них идёт брехня.
Посплетничать - им радостное дело,
И масло любят подливать в огонь,
Мораль у них с гниением всецело,
И лик святой на подлый лик сменён.
При этом так цинично обсуждают,
И грязью обливают за спиной,
Поносят, сквернословят и ругают,
При этом взор и милый, и святой,
Но если правду ты в глаза им скажешь,
То с желчной мукой пятятся они,
На их ты недостатки всех укажешь
Смотри лишь вред себе не причини.
Озлобленные ходят словно черти,
Уж после этого, ты им не друг,
И не простят, уж мне-то Вы поверьте
Такой у них святой порочный круг.
И церквями, и Богом прикрываясь
Идут по жизни «праведной» своей,
Молитвами пред Богом распыляясь
Бревна в глазу не видят, хоть убей.
Они во многом даже лицемерны,
В них низменность и желчь внутри жива,
Увидите всю низость этой веры
Недаром здесь о них пошла молва
Уж праведны они, как лик Исуса,
(ох, Господи – прости меня за ложь),
Но подсказала правильно мне Муза,
И верованья их, цена лишь грош.
Я сам уж не святой, Вы мне поверьте,
И путь мой к Богу, ох, весьма далёк,
А аду гореть мне вечно после смерти
Такой у многих выведен итог.

Что ж было дальше с нашей верной Жанной
Я честно Вам всю правду опишу,
Но память о Советах мне священна,
И про страну я кое-что скажу.
Но здесь уж быстро пронесутся годы
События два важных опишу,
Какие понесла страна невзгоды
Историю тем самым воскрешу.

ГОД   1986

Страна вся в ярко красном одеяньи
Встречает день трудящихся людей,
И добрый светлый праздник Первомая
Парад весенний – не было милей.
Кругом, везде, все алые знамёна,
И транспаранты с слогом «Мир-Труд-Май»,
И улица людьми вся оживлённа
В колонне ты идёшь – не отставай.
Вот Ленина плакат несут огромный
Знамён пестреет, дружный , красный ряд,
Вот герб несут страны , весьма объёмный
И голосА сквозь рупоры звучат,
И школы, и заводы, предприятья
Тут дружно голосуют всем: «Ура!»,
Одной страны мы люди все и братья
эСэСэСэР – одна у нас страна.
Ещё потом по пять рублей давали,
И шли мы целым скопом отмечать,
И с водкой, и с селёдкой отдыхали
Не буду это я от Вас скрывать.
Но в день тот бЫла буйная погода
Уж это помню, будто как вчера,
С моей здесь жизни, правда, эпизода
Стояла очень странная жара.
Купались мы и водку славно пили
Но ветер, аж деревья в дУги гнул,
И странности нас многих поразили
Но нам тогда ни кто не намекнул.
Потом лишь только правду мы узнали
Чернобыль полыхает весь в огне,
Зачет тогда они от нас скрывали?
Позорнее ведь стало же вдвойне.
В стране Советов были недостатки
Зачем же свой народ за нос водить?
Вся бегала тогда страна в припадке
Не уж то руководство мне учить?
Германия и Франция – все знали,
Европа вся тревогою гудит,
А наши все правители молчали
Реактор радиацией пестрит.

Ну, хватит, Муза, будет нам об этом,
Уж тем виновным, Бог им всем судья,
Не стану я великим здесь поэтом
Хоть рассказал я, всё же, не шутя.
Спустя пять лет, той осенью мятежной
Пришла в страну ещё одна беда,
И маховик той силы центробежной,
Разбил страну Советов  на-все-гда.
Страна эСэСэСэР навек распалась,
Воспринял новость – как свою я боль,
И много что тогда распродавалось,
И нАчалась кругом сплошная голь.
Ну что там было, многие все знают,
Талоны, рэкет, склоки и обман,
Читатели мои уж все скучают
Но я пишу о Жанне ведь роман.

Аркадий Львович стал совсем уж старый,
И плохо, и ходил, и говорил,
И вид в плечах имел весьма, понурый
При этом был, уж очень весь уныл.
Он с кем-то говорил в своей квартире,
Не то с Ильиничной, не то с Петром,
И сам с собою речь держал о мире,
И Ельцина считал своим врагом.
Болеть он - не болел, лечился горькой,
И в магазины не спеша ходил,
И водку покупал он там с икОркой,
И принцип к жизни старый сохранил.
А Даниэлю к дню рожденья, мама
Подарок, ох, большой преподнесла,
Купила мотоцикл новый «Ява»
Уж больше тысячи отдать смогла.
Твердила Жанна всем своим соседям:
«Мой Даник должен в жизни всё иметь,
Уж всё равно, останется всё детям
Не буду ничего ему жалеть».
А Даник новой «Явой» увлечённый,
Как неким лучезарным божеством,
И в технике весомо одарённый
Катался с необычным мастерством.
И конь его красивый и железный,
С утра уже весь вымыт и блестит
Пред Даником дороги все безбрежны
И зАгород он вечером летит.

И я своё здесь вспомнил увлеченье,
Когда железный занавес упал,
Пригнали мне литровик без сомненья
Вот это аппарат! Уж без бохвал!
И сядешь на него , и мощь , и сила,
И грация во всей своей красе,
По трассе меня чёрте, где носило
И ездил я на заднем колесе.
А выжмешь из него две с лишним сотни
А но рычит, как тигр подо мной,
И двигатель его весьма, зачётный,
И слушается с лёгкой простотой.
Под баком слышу зычный звук мотора
Почти сто лошадей несут меня,
Четыре брата – поршня у Артура,
Несутся , будто голову сломя.
Пред взором пролетают мимо рощи,
Потоки ветра хлопая, скользят,
Достаточно в нём скорости и мощи
А скорость, словно некий сладкий яд.
Сейчас уж я, как в прошлом не гоняю
Уж стар я стал, реакция не та,
Зачем носится в жизни мне по краю?
У кошек девять – у меня одна.
А встречу по дороге бледно-синих,
То встречной обязательно моргну,
Пускай стоят и дальше две разини
И воют как волчата на луну.

Что ж наша Жанна?
Распад страны уж встретила спокойно,
В горисполкоме можно было жить,
Не очень-то была она довольна,
Но прошлый строй решила позабыть.
С мужчинами особо не встречалась
Один уж был, но быстренько исчез,
Второму неприступной показалась,
И мыслила с ним, якобы, в разрез.
К известной в городе сходить гадалке
Решила наша Жанна  неспроста,
Быть может, ждут какие неполадки,
Иль мужа встретит с чистого листа.
Гадалка карты долго тасовала,
И хмурила при этом странно бровь,
Потом всё Жанне честно рассказала,
Что будет с нею , и что будет вновь:
«Я вижу, что вы дама разводная,
Большие деньги скоро к Вам придут,
Вот это карты, с этими включая
Вас неприятности большие ждут.
Вы потеряете любимого мужчину,
И плакать долго будете о нём,
И вижу догоревшую лучину,
И жизнь у Вас пойдёт иным ключом».
И Жанна , как всегда с немой ухмылкой
Сама себе подумала в уме:
«Чтоб я пролИла, хоть одну слезинку?
И о мужчине? – это не по мне,
О муже я родимом слёз не лИла,
Несёт гадалка верно чепуху».
И две зелёных сверху положила
Но знали суть лишь только наверху.
Обычной жизни Жанна предалася,
Сама собой довольна и житьём,
Работаю своею увлеклася,
Но здесь не много правды привнесём.
Отца к себе забрать ещё поближе,
Уж мается в квартире он один,
Втроём, нам здесь не будет вместе хуже,
И будет жить как важный господин.
И Жанна молвила отцу речь сладко
Что здесь такого? Дочь она его,
Как некая заботливая матка
Она прельстит и чёрта самого.
«С тобой мы продадим твою квартиру,
Зачем за площадь лишнюю платить,
Последуем мы Зининой примеру,
И на проценты деньги положить.
У нас в квартире места всем уж хватит,
И помощь оказать смогу тебе ,
Скупой, как всем известно, дважды платит,
А то один живёшь ты в грязноте.
Со мной накормлен будешь и обстиран,
И Даник помощь сможет оказать,
И в домовую книгу будешь вписан,
Условий будет лучше несыскать».
Аркадий наш не сильно упирался
Он слаб был, и душою, и умом,
Дня три, наверно, где-то колебался,
И переехал в Жанны нашей дом.
Им места там вполне втроём хватало,
Ведь одному же, всё-таки трудней,
Пред дедом Жанна, якобы, летала
И стал Аркадий Львович веселей.
Отца в свою квартиру прописала,
И чинно всё, как долг тому велит,
И благородно было всё с начала,
И был запас у Жанны и лимит.
Квартиру Жанна с ловкостью продАла,
А деньги в шкаф, чтоб деда не смущать,
При этом папе, якобы сказала:
«На книжке будут денежки лежать».
Аркадий Львович старостью довольный,
Уж кушать даже верно больше стал,
И взор его во многом стал любовный
Таким он при Ильиничне бывал.
А Жанна вся как будто изменилась,
И злилась без причины на отца,
И нервною всё больше становилась,
И вся краснела, будто бы с лица.
Отца обедать звала недовольна,
И хмурила изогнутую бровь,
И начала общаться с ним фривольно
Аж закипала в Жанне с пеной кровь.
Заметил Львович в дочке измененье,
Ну мало ли, случилось , может что?
Решил не углубляться в охлажденье
Хотя заметил цвет лица бордО.
И длилось это две почти недели,
А Жанна, словно зубьями скрепя,
Не видя дома сладкой колыбели
Ходила будто злобная цепнЯ.
Не нравилось ей всё в отце безумном,
И как он ест, как хлеб кладёт на стол,
Что в свитере всё время ходит чёрном,
И как хрустит под ним всё время пол.
И ночью он ворОчается шумно,
И ходит часто ночью в туалет,
И чавкает он за столом безумно,
И палит без нужды всё время свет.
И запах от него идёт нелепый,
Уж комнату всю верно провонял,
И сам он по себе какой-то глупый,
За жизнь свою он многое не внял.
И вот за ужином одним вечерним
Наш Львович вдруг осмелился спросить:
«Чего ты дочка в настроеньи скверном?
И долго ль будешь злая ты ходить?»
И Жанна вся тут мигом воспылала,
Нахмурив брови и горящий взор,
Уж сколько дней «вулкан» в себе держала,
И высказала папе всё в упор:
«Чего ты по квартире вечно ходишь?!
Кровать своя, ведь у тебя же есть!
И ночью беспробудно вечно стонешь!
Ты должен понимать, что ты здесь гость!
На место мыло положить не можешь!
Я что тебе служанкою взялАсь?!
По десять раз ты ночью меня будишь!
И носишь по квартире только грязь!
Тебе еды поесть ведь дали?! Дали!
И в комнату потом свою иди!
Пришёл тут пан, таких мы уж видали!
И в комнате тихонечко сиди!»
Аркадий Львович, словом поражённый,
Не зная, Жанне, что в ответ сказать,
Как маленький котёночек бездомный
Закрылся в комнате и лёг в кровать.
Всю ночь его совсем ни кто не слышал
Ни стонов, ни хождения, ни мук,
И утром он позавтракать не вышел,
А в полдень заглянул к нему лишь внук.
Что чувствовал наш добрый, старый Львович,
Не буду даже это я писать,
Всю ночь он пролежал одетый навзничь,
Не дай Вам Боже это испытать.
И боль, и огорченье, и обиду,
И низость с униженьем пополам,
И глупой безысходности защиту,
И подлость правды, всем её словам.
Лишь через сутки вышел он на кухню
Как будто, лет на десять постарел,
Но добрый мир его весь ночью рухнул,
И верно зА ночь больше поседел.
На кухне сделал бутерброд из хлеба,
И воду тёплую из крана в кружку взяв,
Взглянул на дочку он свою нелепо,
Своё всё положение приняв.
Наутро Жанна, голос папы слыша,
К нему без стука в комнату вошла,
Безмолвная предстала здесь афиша,
И Жанна, словно к пОлу приросла.
Аркадий Львович, стоя у кровати,
Он обнимал невидимый объект,
И голос был его в большой досаде,
Прозрачный перед ним стоял субъект:
«Зачем ты Клавдия пальто одела?
Ведь дома же и так везде тепло,
И что-то ты уж сильно похудела,
Тебя увидел – в сердце отлегло.
А что за шарф? Зачем ты навязала?
Ведь ты же не любила красный цвет,
Недавно Жанна в гости приезжала,
Любимых привезла она конфет.
У дочки нашей все дела в порядке,
В Москве она сейчас с дитём живёт,
Снимай ты Клавдия свои перчатки,
К себе сказала, позже заберёт.
Салат вчерашний я уже докушал,
Не голоден – открою я окно,
Да без тебя открыть я верно сдюжу,
праВА  ты Клава, на улице свежо».
И Жанна видя, что окно открыто,
И что случится, может вмиг беда,
Увиденным, нелепо с толку сбита,
Окно закрыла быстро без вреда.
И в скорую звонит она не медля,
И говорит, что сбросится, хотел,
С покойницей он был весьма приветлив,
Иль чёрт его безумный одолел.
В халатах люди с помощи приехав,
Увидели, что молвит с кем-то он,
И предложили к ним ему поехать,
Он понял так, что ехать он должОн.
Соседка тут Тамара прибежала,
Увидела, что скорая стоит,
Она, вся новостями изнывая,
Посплетничать ко всем всегда летит.
Уж если во дворе что-то случилось
Она всё будет знать, и «от», и «до»,
Иль Наденька на третьем сверху спИлась,
Иль кто-то скинутся, хотел в окно,
И самогонку тайно продавала,
И дёшево хрусталь себе бралА,
Со склада на работе всё таскала,
И плохо, что лежало, то несла,
И деньги всем сулила под проценты,
И шмотки где-то модные бралА,
И были постоянные клиенты,
И всё при этом, под себя гребла.
Типичная с совдепии торговка,
У них аж глаз на золото горит,
Она и объегОрить может ловко,
И хитростью уж многих поразит,
А если вдруг скандал, иль вышла драка
Сухою выйдет верно, из воды,
И страшная она при этом скряга,
И слышен визг её, за полверсты.
Тамара сразу к Жанне прибежала,
Узнать ей надо новость от самой,
С хитрЮщими глазёнами , как жало
Тамаре это нашей невпервой.
«А что с твоим родителем случилось?»
«Да стал он что-то малость не в себе,
Сама не понимаю что творилось,
Ой, Тома, всё не рассказать тебе».
Язык у Томы как с цепи сорвался,
И речь торговки, будто понесло,
В Тамаре уж ни кто не сомневался,
Язык её, с «моторчиком весло»:
«А вот у нас, в общаге от завода
С окна мужчина спрыгнул от любви,
И говорят не молодого года,
Самоубийцам, верно он сродни.
А Мусину – соседку нашу знаешь?
Так ей ведь муж с сестрою изменил,
Какой подлец, ну ты-то понимаешь
На ней желанье жениться изъявил».
И понесла такую околесину,
Про Ельцина, про ГорПищеПромТорг,
И  эНэЛО  в полях чертит отметины,
Пришельцами забит весь местный морг.
Война что скоро будто бы начнётся,
А кто и с кем, нам это не понять,
И что булыжник с космоса несётся,
И соль всю надо, якобы , скупать.
Что алкашей у нас теперь не будет,
Сошлют их всех на Новую землЮ,
Ни кто их там и словом не осудит,
И будет спирт три раза в их меню.
Не верила сама Тамара в это,
Но людям надо было донести,
Была она как Искра от магнЕто
О Господи, её-то хоть прости.
Всегда пыталась нос везде свой сунуть,
Бывало, получала по зубам,
И к сплетням, что не будь ещё придумать
И там где Тома, там всегда бедлам.
Увидит вдруг соседку с длинной юбкой:
«Ах, Божечки, оделась верно в храм!»
Увидит вдруг мадам совсем в короткой:
«Ну, чисто проститутка – просто срам!»
Сама конечно в церковь не ходила,
Но верой к Богу поучить могла,
Со всеми поболтать она любила,
И бЫла краснощёка и кругла.

На этом я десятую окончу,
Уж далее тяжёлая глава,
Пойду я съем с арахисом батончик,
Пока идея в голове жива.
Засиживаться мне здесь не пристало,
Упустишь вдохновенье и пропал,
Но Муза мне в дальнейшем подсказала
Чтоб далее я жизнь обрисовал.
Прошу читатель, наберись терпенья
Ведь впереди последняя глава,
Отдам желанных сил я вдохновенье,
Забита Жанной всею, голова.