Мысли

А. В.

Всё, что внутри, извергаясь стихами вовне,
Весит не больше, чем тень, что теряет в длине,
Рыхлым плечом натыкаясь на свет фонаря.
Фотоальбом - только пасынок календаря.
Даже классический дактиль, помноженный на
Пёстрый гербарий, где лица, места, имена -
Суть неумелый ремесленный слепок с amour,
Что предпочла треугольник богатству фигур.
Ночь же, назло Пифагору, не знает углов.
То есть для мыслей о С. не придумано слов.

Май расхристает дождями растаявший сквер.
Пыльную взвесь выдыхает в лицо шифоньер,
Братской могилой рубах распластавшийся у
Входа в гостиную (Речь о скелетах в шкафу
Здесь не идёт за отсутствием оных. Уже
Всякая строчка об этом уходит в клише).
Город, лежащий в простуде озябшей весны,
Щерит бетонные зубы распухшей десны.
Я, запломбирован дверью в одном из таких,
Что-то пишу. Это внешне походит на стих.

Там, где шеренги квартир маршируют в каре,
Воздух пропитан стесняющим ноздри амбре
Мусорных баков, бензина, намокшей листвы.
Жердь фонаря коронует хрусталик совы.
Тощее небо, излив свою плоть в косохлёст,
Ночью пестреет ветрянкой игольчатых звёзд.
Девушка С. прозябает в кротовой норе
Старых тетрадных страниц, точно Ева в ребре.
Впрочем, в стихах, раздирая на части скелет,
Я не нашёл ничего. То есть выхода нет.

То, что Бальзак называл капиталом ума,
Предполагает в идее способность письма
Сделать секундную стрелку рабыней чернил.
Время слюной вытекает из зева могил,
Что в объективе обскуры дают колыбель
(Данность того, что живём на задворках у Хель).
В небо с востока впиваются губы зари.
Тридцать восьмая строка моего попурри
Кляксой ложится на лист. Снова фразы о Ней.
Вряд ли любовь есть перпетуум-мобиле дней.

Мыслепоток. Эти буквы не знают сюжет.
Козырь, застряв в рукаве, перепачкал манжет
Красной субстанцией, бьющей в излучинах вен.
Тройка, семёрка... На пиковой даме катрен
Нужно закончить, но Германн, сошедший с ума,
Дал доказательство - карта сыграет сама.
Лошадь данайцев с порога не просит овса.
Гипнос, являясь из чрева, заходит с туза:
Снится блокнот, что свернулся улиткой в огне,
Боль, заключённая в С. на зелёном сукне.

Ртуть за окном неизбежно ползёт к десяти.
Нет параллельных прямых. Лишь отрезки пути,
Вектор которых становится точкой в конце.
Край ноября (то есть круглая дата в Стрельце,
Тридцать одиннадцать), встав на пороге зимы,
Старит - кощунство! - тебя. Взяв у фото взаймы
Образ, не столько нагой, как раздетый от дат,
Впору по капле цедить из глазниц конденсат
Спящей души, стиснув ручку синицей в руке -
Две параллели сливаются в точку в строке.

Я, поперхнувшийся n-ным количеством лет,
Что-то оставлю в грядущее - грязь или след.
Инструментарий, что вывел покойный Декарт,
Годен к расчётам в уме за пределами парт:
Жизнь, воплощённая в цифре - значение икс.
Льёт со скалы по кривой синусоиде Стикс,
Дёгтем блестит в полутьме ледяная вода.
Миф обретёт свою почву in vitam, когда
Я в теореме, где икс станет равен нулю,
Вычеркну слово - прости этот пафос - люблю.

Ожегов спорит с провинцией, слыша "одень".
Абрахам чинит прогнившую третью ступень.
Сквозь занавески желтеет полуденный свет,
Скрасив янтарь коньяка, и хрустящий хребет
Плитки бельгийского тает в дрожащих руках.
Глянец зрачков подшофе утопает в белках,
Загодя собранный навлон щекочет во рту.
Творчество есть отпечаток подошвы на льду.
В тождестве улиц, ночей, фонарей и аптек,
Мир выцветает в Капричос с поправкой на век.

Город утих. Над кварталом горела Луна.
Около трёх я проснулся. Мне снилась Она,
Та, что сейчас, обижаясь, скучала одна.
Взяв её в руки, я встал в темноте у окна.

Так я стоял до утра, и, спускаясь с небес,
Светоч Луны целовал фотографию С.

Пусть эти строки, рождаясь, не стоят гроша.
Всё, что осталось - до боли банально! - душа.
Сердце сбивается с ритма, куда-то спеша,
Девушка Са (запинаюсь, любимая) ша.