Corrida de toros

От славы — до слёз исступлений блаженных.
От ран — до молитв, разрывающих горло.
Не скрыться от жребия жгучих сражений, что тянут к себе магнетическим флёром.
Кругом вновь грохочут парадные трели; наряды квадрильи, что реют под нами, приветствует мир, предвкушая веселье, полуденным зноем, песком и ветрами. С небес лицезреет жар огненной сферы, лучами на землю пытливо нацелясь, как чествуют горны бесстрашных тореро — наследников критских безжалостных зрелищ,
приспешников риска, играющих жизнью,
двоих мастеров, подчиняющих фатум;
наш ход осыпают хвалебные свисты, как вскоре увенчивать будут утрату, когда от пожара горящего сердца останется сажа безликих надгробий.

Так кто же сегодня падёт перед смертью, и сколько до нас увядало от копий разящего гнева царя исполинов, представшего маревом в облике бычьем, что зло разрубал легионы безвинных,
бросавшихся в бой с торжествующим кличем,
булатом рогов разъярённого зверя, из пекла восставшего страхом — на волю?
Но я отступлюсь, побеждённо ощерясь, лишь если во тьме ты погибнешь со мною, прижавшись костями, раскрытыми в битве, к обломкам величия хладного пульса.

Рёв вихря ворота пронзает навылет, откуда нам прежним уже не вернуться.
Тисками смыкается клетка арены.
В тумане азарта стираются лица.
В глазах — непрерывность расписанных стен и единственный мной почитаемый зритель.
Свирепый оскал, воплощённая ярость, решимостью каждый манёвр окольцован. Внутри пламенеют раскаты, срываясь в изящные па обречённых танцоров, плывущих навстречу движениям лютым, что взвили наш номер зеркальным дуэтом.

Я резко впускаю огонь в свою руку, вздымая стилет из-под складок мулеты, в чьём зареве, пышущем вызовом к бою, развенчанный рок не увидит пощады,
и росчерком красным с оскалом крамольным я бью его спину, невидящим взглядом коснувшись зрачков твоих с нежностью лилий, под пологом ветра склонившихся гордо, чтоб лавры разгрома палящей стихии к стопам твоим бросить кострами пионов.

Горят угли пота; в дымящихся венах кипит тень останков поверженной мощи, взывая к реальности вспышку сомнений, что шёпот рассудка являл еженощно —
чья кровь лику смерти покажется слаще?
Чью страсть возжелают впитать её губы?
Но ты встретишь жвал её рокот казнящий, приняв с резиньяцией скорбного духа, лишь если мой стан окропится дождями из нитей аорты, разверзнутых громом.
И вновь озверев, ты победно вонзаешь, смотря сквозь мой шаг затуманенным взором, в бесовский загривок навершие шпаги, отдав подношение адскому оку...

Ещё одну жизнь ты сражаешь атакой, покровы плаща оросив алым соком.
Ещё один день знаменуется жертвой, чьим криком заполнился воздух пустынный.
Толпа вновь плетёт ликования петли, поющие в такт четвертованным гимнам, бросая их гвалтом на песнь матадоров, окутанных плотно дыханием бездны, чьи волны одежды сочатся бензоем, стекая сквозь вышивку шрамов телесных на туши поверженных вестников казни и вечной разлуки над прорезью неба — их тяжкие вздохи напрасных страданий, как вскоре и наши, уйдут незаметно.

Ликуй же, душа, пока есть ещё время! Сияй, миг триумфа, обузданный пылом! Пускай же расплещутся искры феерий в цветах обезумевшей гонки корриды, сплетённой дурманом кровавого мака, богами в проклятье дарованном свыше, и с плеч не спадают объятия мрака, в которых мы всё ещё голодно дышим, пьянея без памяти в схватке бездонной от чувства единства, увившего сердце, во имя которого снова и снова мы рвёмся отчаянно к близости смерти.

Так пусть нам опасность сопутствует вечно — иные дороги до боли напрасны, ведь,
лишь встретив гибель в желанных увечьях,
мы сможем вкусить то, что названо счастьем.