Моей бабушке Хараузовой Марии Николаевне посвящает

Перечесть, жаль, сама  не умея:
«Не спеши, ещё разик прочти!» -
 почтальонше… И крестик нательный
мелко-мелко крестила.
"Возьми! -
подавала картошину тёплую
в тряпке чистой холстиной. – Поешь!»
Шурки голову светловолосую
прижимала к груди… В батю весь
сын растет – в нём одном лишь отрада…
Думки думать о муже… Весь день
на работе в коровнике ладно -
споро чистить, доить, тихо петь.

3.
Им  Алёша писал, что ранен...
Это в первый - лишь в руку - легко,
метко выстрелил  финский  снайпер,
А  теперь, говорят, на покой…
Закопать бы их, чертовы души,
этих гадин… Всем им  - не жить!
Да начхать мне на дуру-контузию!
Вот оправлюсь, и - снова служить!

 Вот оправлюсь, и - снова служить!
Здесь хирург меня знатно заштопал,
и сестрички – девчонки совсем…
В двух словах не расскажешь…  Да, что там!
Письма вот написали вам – всем.


Написали они. Мы - читали.
Расставаний не ждали,
потерь,

похоронок, посмертных медалей…

В час Великого Счастья встречали...
Из теплушек, как малых детей,
вас с рук на руки  нам отдавали:
тех, кто выстоял – наших Мужей.

4.
Марья позже уже, в сорок пятом,
не дождавшись Алешу с войны,
собралась и поехала с Сашкой
на Кавказ – в «город кислой»  воды.


Её муж родом был кисловодский…
Знала точно, живёт там отец.
Повторяла на память: Песочный
переулок и дом номер шесть.

Деревянный:на два подъезда -
дом смотрел на неё свысока.
Растерявшись, Мария присела
на скамью.  Не спешила пока…
Успокоить хотелось ей  сердце,
без слезинки единой войти.
Нет!Не бабою деревенской,
с воза сброшенною по пути…

Так сидела, не горбилась. Спину –
ровно-ровно, струной...
Никогда
не обломится веткой рябины
северянка: характер – руда.

Ей казалось, что горы свалились,
раздавили, прижали. И ртом
снег хватала, чтоб воли хватило -
никому ни полслова о том…

В сорок третьем письмо напоследок:
-Едет Лёша! -
Ждала эшелон…
от вагона к вагону... Последний
промелькнул… Но никто не сошЁл…

И потом  ни письма, ни помина…
Но ведь знала, что есть, что живой,
повторяла заученно сыну:
- Папка скоро вернётся домой.

5.
Осень южная девкой бесстыжею
косы рыжие расплела,
листья ссыпала в тёплые лужи,
днем обильным дождём полила.

Мать с сыночком смотрели на солнце,
наслаждались, вбирая тепло.
Непривычно архАнгелогородцам
в октябре, чтобы солнце пекло.

- Ну, идём, Шурка.  Время - обедать.
Ты – голодный, поди уж? Пора.
Надо, сын, показать тебя деду.
И вошла… И  - свалилась гора…

Коридорчиком узким – по змейке -
сундуки и узлы  - там и сям…
И у двери последней  соседка
показала: - Стучи, Лёха там.-

Раз, второй, всё настойчивей: гулко
эхом вторила тишина…
Снова будто стояла  стена
перед ней.
Осмелевший вдруг  Шурка
подтолкнул… Поддалась.
И нашла
всё и всех - свёкра, мужа, сестричку,
ту, что с фронта писала письмо…
Поздоровалась, села, поникла
на минуту:
- Ну, Шура, с отцом
поздоровайся. -

Их обедом
накормили… Пошли провожать…
Муж молчал, а потом, будто врезал:
-Ты спасибо должна ей сказать…
На кой ляд тебе нужен калека?!
Костыли, перевязки, горшки!
Я тебя пожалел и проехал…
Чуть не вытолкали мужики…
Они видели, как ты металась,
догадались, что ищешь меня,
и пытались!  Давили  на жалость!
Наорал на них, бога кляня.-

Замолчал.
- Ты пришли летом Шурку… -
Деду в радость…
Молчала она,
онемевшая – дура дурой,
- а потом всё корила себя:

почему не кричала, смолчала,
Почему не сказала "люблю"?
Словно семипудовый камень
продавил,заклеймил её грудь.

Медсестрица с Алёшей недолго
прожила - молодая ж была!

А Мария простить не смогла
осень ту сорок пятого года,
лужи, солнце, скамейку у дома...
Жалость, ярость и слёзы из глаз
ночью в поезде, долгой дорогою.

Продолжение следует.