Двери и пороги В высоком доме мертвеца I

В высоком доме мертвеца I

Как бы вы не отмахивались от этого факта, по сути, каждый из вас состоит из историй. Из забавных случаев, которые можно рассказать в компании и событий «категории R», о которых лучше не рассказывать ни священнику, ни психотерапевту. Но есть, однако, ещё и другая разновидность историй. Истории, в которых мы не принимали непосредственного участия, но забыть их не смогли. Эта история именно такая. Конечно же, я участвую в ней разве что в качестве рассказчика. Но именно с рассказчика и начинается история, вы не забыли? Герой рождается в воображении автора. А знаете, что я нахожу забавным? Даже если мы говорим о неком реальном Олеге Петровиче, рассказывая, как однажды наш герой подрался с бомжами, и Олег Петрович, и его противники немедленно становятся персонажами и начинают как бы тройственное существование. С одной стороны и Олег Петрович, и клошары вполне реальны и ходят по земле. Но с другой стороны, они становятся продуктом воображения рассказчика. И, поверьте мне, реальный Олег Петрович будет отличаться от образа Олега Петровича созданного автором. Рассказчики, знаете ли, какими бы дотошными они не были, не могут передать Олега Петровича таким, каким он есть на самом деле. Но, кроме этого есть ещё и слушатель. И именно он и составляет окончательное представление о персонажах, создавая как бы третью копию. Это забавно, не находите?
А да, история. Только вы не думайте, пожалуйста, что она закончится на «жили долго и счастливо». Если вы вдруг не заметили, в нашей жизни «долго и счастливо» не существует. Так вот, эта история, начавшись с автора, продолжается персонажем.
Герой стоит у закрытого киоска, рассматривая только что купленную книгу. Он вертит её в руках, приоткрывает обложку, чтобы тут же её захлопнуть. Серебряные перстни, унизывающие пальцы героя при этом тихонько позвякивают. Если приглядеться, можно рассмотреть на одном из перстней пентаграмму, на паре других – вязи скандинавских рун и прочие оккультные символы. Однако редкие прохожие, спешащие этим утром через барахолку, к герою не приглядываются. Для того чтоб обогнуть его по широкой дуге им хватает его роскошной шевелюры и козлиной бородки, которая подходит к его почти по-женски миловидному лицу так же, как шея к петле.
В конце концов, герой засовывает книгу подмышку, отчего начинает походить на учащегося школы имени баала или ПТУ имени Гендальфа, и я, если честно, даже не знаю, что хуже. Он достаёт из кармана расстёгнутого полупальто дешёвые сигареты и спички, закуривает, выпуская колечки дыма. Конечно, теперь ему предстоит в течение месяца выживать на растворимой лапше и том, чем с ним поделятся соседи, но сейчас его не волнует урезанная пайка. Щелчком пальцев он отправляет окурок прямо под ноги дородной женщины в кожаной куртке. Женщина презрительно кривит ярко накрашенные губы, однако проходит мимо, ругая поганую молодёжь.
Герой достаёт из кармана новенькую синюю нокию, и, подслеповато щурясь, набирает-таки нужный номер.
– Привет, Диана, – говорит он и его губы сами собой расползаются в широкой улыбке. – Да ничего. Как оно? А. Ладно. Может, тогда сегодня встретимся? Я кое-что интересное, кажется, нашёл. Ну хорошо, только набери. Ага, беги. И я тебя.
Он некоторое время глядит на потухший экран, улыбаясь, словно блаженный, а затем пешком идёт домой. Конечно, можно зайцем проехаться на трамвае, но у него слишком хорошее настроение, чтоб добровольно портить его толкучкой и руганью кондуктора.
Вернувшись домой, он обнаруживает, что из всех жильцов Высокого Дома Мертвеца – так они обозвали это жильё, хотя тут никто не умирал, да и в доме только один этаж – нашёлся только один смельчак, решившийся прогуливать пары, да и тот – в его лице.
Герой бесцельно слоняется по дому. Затем садится за стол и то листает книгу, то пытается играть в «героев» на компьютере, гудящем, словно подожжённое осиное гнездо. Конечно, ни с игрой, ни с книгой не клеится.
Ближе к полудню нокиа, лежащая рядом с клавиатурой вибрирует так, словно пытается пробурить вход в иное измерение. Он едва не подпрыгивает на стуле, хватает телефон. Улыбка почти сразу же сползает с его лица.
– Да, привет, – говорит он добродушно, но без особого энтузиазма. – Не, прогуливаю просто. Да ладно, кто меня с четвёртого курса отчислит. А ты как? Ого, поздравляю. А чего в апреле защищалась? А. Ещё в феврале. Ну точно, магистратура ведь. Что-то из головы вылетело. А в меде как распределили? А ты так и хотела? Ну, передавай психам привет. Угу, конечно. Я пока сдаваться не планирую. Нет, сегодня не могу, извини. Завтра? Нет, завтра тоже не могу. Я тебе напишу. Ага, давай.
Он раздражённо отбрасывает телефон и снова листает книгу, закинув ноги на стол. Так проходят ещё полтора часа его жизни. От чтения его отвлекает пронзительное пиликанье. Он читает СМС, снова раздражённо отбрасывает нокию, но, подумав, берёт её и перезванивает.
– Привет. Планы поменялись, сегодня могу. Да хоть сейчас. Я тут интересную штуку нашёл, могу показать, полистаешь. Ага. Ага, принято. Давай.
Через полчаса герой уже встречает на остановке тощую как жердь девушку с коротко остриженными светлыми волосами. Его подруге на самом деле не меньше двадцати трёх, но она такая худая, бледная и дёрганная, что ей никак не дашь больше пятнадцати.
Они идут в дом героя, прихватив две бутылки ром колы и литр тёмного пива. Других студентов всё ещё нет, так что они располагаются на кухне.
Я думаю, вы уже поняли, чем закончится эта история. Но иногда в историях важна не столько развязка, сколько то, что к ней приводит. Все эти, казалось бы, случайные жесты, мелкие детали, фрагменты, напоминающие осколки витража, которые, подчас, даже рассказчик не сразу может слепить воедино. Кстати, знаете, почему среднестатистическая жизнь скучна? В ней мы просто игнорируем многие детали, или попросту замечаем их слишком поздно. Хотите совет? Запоминайте детали. Они важны. Из них собранна ваша история.
– Сомнительная штука, – говорит девушка, одной рукой перелистывая страницы, а другой туша в пепельнице сигарету. – Не лез бы ты в это, Никит.
– Ну, все ритуалы призывов демонов сомнительны, – Никита отхлёбывает ром колу из бутылки. – И все не работают. Но тут хотя бы оригинально.
– Ага. Двери и пороги. Не смеши меня, какая оригинальность. Ты ж в курсе, что под порогом раньше натурально закапывали мертвецов и отношение к ним, то есть к порогам было, скажем так, особенным? Слышал о том, что наступать на порог нельзя? Догадываешься откуда пошло? А дверь? Даже если разбирать по Юнгу, то это символ перехода между жизнью и смертью или наоборот. Другое дело… – она замолкает, явно пытаясь подобрать аргументы. – У меня паршивое предчувствие.
Никита ухмыляется, демонстрируя желтоватые кривые зубы. Улыбка портит его почти так же сильно, как и бородка.
– Янчик, ну какое предчувствие? У тебя даже с мантикой вроде карт всегда хуже среднего было, – замечает он беззлобно.
– У тебя тоже с мантикой не всё хорошо. И что? – Яна поджимает губы, продолжая листать книгу. – О боги. Ты это вообще читал? «Возьми же две унции мозга лошади, три унции красной ртути…». Ага, и перо с жопы полярной совы, и глаз тритона, а вдобавок шесть литров крови девственниц. Типичная кулинарная книга. Тут интересно, все рецепты такие? А нет, нет, не все. Вот относительно простой. Надо всего лишь в полночь изгадить все стены кровью, правильно прорисовывая символы. А я, наивная, думала, это у меня талант находить всякое говно. Где ты эту пакость вообще достал?
– На барахолке у бабки какой-то. Бабка стрёмная, как Один в гневе, честное слово. Челюсть с письменный стол, а лицо такое доброе, будто её только вчера из надзирательниц женской колонии на пенсию выгнали, а при этом она ещё и сопротивлялась. Ещё и пацана какого-то с собой притащила, и пацан не лучше бабки. Глаза как у рыбы. Его бы без визы в Инсмут пустили. Воссоединяться с семьёй. Подожди, а почему сразу пакость?
Яна поднимает взгляд, и грозовая серость глаз тут же теплеет. Она улыбается, но как-то не слишком весело.
– А, знаешь, не бери в голову, – говорит она. – У меня же и правда с мантикой не очень. Какие предчувствия. Моих предчувствий даже на нужный билет на экзамене на психфаке не хватило бы. На психфаке, подчёркиваю. Про мед я вообще молчу.
– Я думал попробовать сегодня. Вообще, хотел позвать другого человечка, но человечек, похоже, не может.
В серых холодных глазах Яны вспыхивают тёплые искорки. Она съёживается и подаётся вперёд. На обыкновенно несчастном лице застывает почти довольное выражение. Как у дворового кота, который прекрасно понимает: вот этот прохожий не заберёт домой, не погладит, и не даст еды, но по крайней мере, не станет прогонять точным пинком.
– Лошадиные мозги, – кривляется она. – А ты знаешь, чем соблазнить девушку. Соседей ждать будешь?
– А почему бы и нет.
– Это из-за лошадиных мозгов? Ну да, логично. Те ещё кони.
– Ни в коем случае. Я не собираюсь убивать соседей из-за такой глупости. У них мозгов даже на полноценную лошадь не наберётся, не практично. И потом, я что, один за аренду платить буду?
Яна криво улыбается, но улыбка выходит какой-то измученной и натянутой.
Никита допивает ром-колу медленно. Яна наоборот спешит, так, будто пиво у неё могут отнять.
***
По причинам, которые вам, думаю, уже давно понятны, я не слишком хочу говорить о герое. Так что давайте вернёмся к героине. И книге.
Как мне кажется, у каждого стереотипного рыцаря должен быть свой дракон, которого он побеждает в конце. И, в случае Яны, этот дракон – книга. Нет, героиня ещё, конечно же, об этом не знает. Её способностей и правда не хватило бы даже на нужный билет на экзамене, тут она не слукавила. Только вот книга Яне решительно не нравится.
Строго говоря, Яне на самом деле не нравится почти всё, что она встречает. Мамаши, которые отказываются прививать детей, доказывая, что вакцина от кори вызывает всё плохое, что только можно вызвать, от аутизма до ОМОНа. Бабки в метро, которые вначале резво отталкивают тебя с дороги, прорываясь в вагон, а на следующий день просят тебя уступить место. Преподаватель с кафедры гинекологии, древняя, как Лавкрафтовский ужас, профессор, с серьёзным лицом доказывающая, что добрачный секс – это грех. Яне не нравятся бритоголовые ребята в спортивных костюмах и бритоголовые ребята со свастиками, тучные попы в рясах, трещащих под напором животов и тучные бизнесмены, пересевшие с мерседесов на шевроле. Ей не нравятся сектанты, которые регулярно пихают в дверь брошюры с приглашением на собрания и сектанты, верящие в силу уринотерапии.
Однако книга Яне не нравится как-то совершенно по-особенному. Книга похожа на реликтового паука, переместившегося в наше время прямиком из палеозоя, и теперь мечтающего только о том, как бы отхватить кому-нибудь из людишек пальцы. То, что Яна чувствует к этому измочаленному тому не просто ненависть, а самый настоящий антипод любви с первого взгляда. Героине хочется бросить всё, удрать, хлопнув дверью, а вернуться уже с дробовиком и пристрелить книгу. Она представляет, как из дыры в обложке вытекают чёрные сгустки крови и падают жирные белые личинки мясных мух. Это, конечно, глупости. Внутри у книг только страницы. Только вот как доказать это себе?
Яна, разумеется, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что стрелять в книгу – это просто такой красивый и бессмысленный поступок, а заодно и начало дороги к бесплатным нейролептикам и весёлой шоковой терапии. Героиня даже вспоминает похожую историю. Вместе с ней в меде раньше училась одна девушка Аня, или Оля – Яна уже и не помнит точно. Зато она хорошо помнит, что эта девушка угодила в дурдом, среди ночи решив поджарить на подсолнечном масле учебник по анатомии. Повторять её судьбу Яна не хочет. Только осознание абсурдности собственных реакций не отменяет того, что Яне противно находиться рядом с этой макулатурой. До этого дня Яна, умиляющаяся лесным гадюкам и с интересом разглядывающая труп в анатомичке, даже представить не могла, что может испытывать настолько сильное отвращение. Однако она листает страницы и не уходит. Причина, конечно, банальна до безобразия. Час назад она купила этой причине две бутылки ром колы и пачку сигарет.
С Никитой они познакомились три года назад. Невысокий парень с подвеской-пентаграммой на шее просто обязан был ей не понравиться. И он не понравился. Такие смазливые ребята никогда не обращали на Яну внимания, так что она очень быстро научилась испытывать к ним что-то среднее между безразличием и лёгкой брезгливостью. Лучше уж так, чем в сотый раз разглядывать в зеркале тонкие губы, плоскую грудь и мышино-бесцветные волосы, и, давясь слезами, винить себя за проигрыш в генетической лотерее. Именно из-за этого пренебрежения она, обычно смелая разве что на форумах и бордах вроде двача, и подошла к Никите, проникновенным шёпотом посоветовав есть побольше шаурмы для скорейшей смерти от гепатита и кишечной палочки. К несчастью Никита, как оказалось, обладает не лучшим чувством юмора. Он хохотал, наверное, с минуту, а затем предложил ей посидеть где-нибудь на выходных. Они обменялись контактами, но никто никому следующие полгода не писал. А спустя полгода они встретились на шабаше, больше напоминавшем сходку неформалов, решивших выпить на природе, и неожиданно разговорились. После этого они встречались почти каждую неделю. Конечно, на свидания это не походило даже издалека. Яна жаловалась ему на нагрузки в двух университетах, а Никита в свою очередь жаловался на учёбу, на очередную работу, с которой его справедливо выгоняли за разгильдяйство, и, конечно же, на девушек. Последних Никита менял как меняют перчатки, причём не где-нибудь, а в хирургии.
Разумеется, Яна с самого начала понимала, что ничего ей с Никитой не светит. Даже случайного пьяного секса, за которым неизбежно следует утро, полное головной боли и неловкости у них быть не могло. Но после того как он однажды назвал её «лучшим другом», она оборвала с ним контакт на полгода. А потом снова не выдержала и написала ему. В конце концов, так Яна могла, по крайней мере, говорить с ним. Могла. И говорила, попутно мысленно называя себя дурой. Видите ли, Яна всегда гордилась умением мыслить рационально, считая такой вот навык главным своим достоинством. Только вот в этом аспекте её жизни рациональным даже и не пахло. И сейчас ничего не изменилось, разумеется. Она по-прежнему ведёт себя то как четырнадцатилетняя дура, то как истеричка бальзаковского возраста. И Яна не знает, что хуже.
Впрочем, именно из-за Никиты она сейчас и не бежит с криками и не ищет, где бы достать дробовик. Это нездоровое чувство – о, она прекрасно понимает разницу между настоящей любовью и болезненной зависимостью – крепко держит её, припечатывая к стулу взглядом карих глаз. Так что она с энтузиазмом обсуждает с Никитой, где достать столько крови, чтоб хватило расписать стены. На самом деле в глубине души Яна презирает вот такой низкопробный оккультизм. Большинство юных волшебников и некромантов, в кругах которых она вращалась некоторое время – великовозрастные детишки, вечные инфантилы, пытающиеся хоть как-то доказать собственную значимость и попутно благодаря волшебству, получить власть и любовь только потому, что они не умеют это делать человеческими методами. Никита, конечно, не такой. Никите не нужны власть или деньги. Его увлечение – это познание ради познания, попытка расширить границы мира. По крайней мере, Яна надеется, что это правда, а не бурная фантазия, затесавшаяся в ряды её нестройных мыслей благодаря гормонам. Но, во всяком случае, Никита одарённый и увлечённый практик. И если сработавшие привороты ещё можно объяснить исключительно наружностью Никиты и его подвешенным языком, а проклятия – случайностью, то как обосновать пятёрки по предметам, названия которых он не знал? Взятками? Нет уж. У него никогда не было денег.
А, кроме того, Никита видит монстров. И совсем их не боится. По крайней мере, с чудовищем, доставшимся Яне от бабушки, он общался вполне спокойно. Конечно же, они друг другу не понравились. Не может колдун из двухтысячных понравится колдуну из семнадцатого века. Слишком у них разное виденье жизни. Но Яне, в общем-то, на это плевать. Просто теперь, идя на встречу с Никитой, она чудовище с собой не берёт.
Она даже не замечает, когда на кухне появляется ещё один из соседей Никиты – высокий парень с копной светлых волос. Вообще-то зовут его Игорем, но после того, как он пытался починить туалетный бачок, в процессе ухитрившись забить канализацию и поломать трубу, его переименовали в Цугцванга.
– Чего читаем? – спрашивает Цугцванг, бесцеремонно сгребая книгу огромными лапищами и листая страницы.
– И я тебя очень рад видеть, а Яна, которую ты так упорно игнорируешь, рада ещё больше, – ехидничает Никита, отбирая «Двери и пороги». – Ты случайно не знаешь, где достать пару литров крови?
– Ничего себе вопросики пошли. Знаю. Всё просто, дружище. Берём жертвенную девственницу… трахаем её, и отправляем искать кровь. Таким образом, добыча крови становится её проблемой. А пива больше нет? – Цугцванг поднимает бутылку, болтает ей у уха, проверяя, не осталось ли чего на дне. – Нет. Жалко. Ну и ладно, буду ходить трезвый и грустный. Боюсь спросить, но за хрен вам кровь? Решили поиграть в фанатов Энн Райс? Янчик, вот что он себе удумал?
– Он – взрослая самостоятельная личность. Полагаю, его решения – это его зона ответственности, – пожимает плечами героиня. – Иначе говоря, что он удумал – его проблемы.
Цугцванг широко, почти карикатурно улыбается.
– Янчик, преклоняюсь перед твоим умением переложить ответственность, – говорит он, отвешивая шутливый поклон. – Преклонялся бы больше, да с тобой таскается какой-то бородатый хмырь, который вызывает у меня определённые опасения. Так, вот теперь колись. Зачем вам двоим среди бела дня в четверг нужна кровь?
– Вызывать демона будем, – невозмутимо отвечает Никита, закуривая.
– А покажи-ка инструкцию призыва, – Цугцванг требовательно протягивает огромную пятерню, и, опёршись на раковину, снова пролистывает «Двери и пороги», теперь уже, похоже, читая по-настоящему, хотя и наискосок, по студенческой привычке.
– Какая мерзость, – подводит он итог. – Я в деле. А по поводу крови, ты у Гроба спроси. Он же на прошлый Йоль где-то достал ведёрко. Правда, она тогда свернулась и завонялась…
Яна помнит прошлый Йоль хорошо, хоть и несколько односторонне. Крови в её воспоминаниях, правда, нет, ни свежей, ни завонявшейся.
Вообще-то Яна совсем не религиозна, настолько не религиозна, что её не устраивают даже компромиссы вроде агностицизма. В остром отделении Серого Дома она видела женщину, считавшую себя посланницей божьей. Видела мужчину, который с остервенением доказывал, что он получает трансляции от инопланетян, создавших человечество. И, конечно, ни один из пациентов по-настоящему не был благословлён высшими силами. Все они были не более чем больными людьми. После такого верить в бога, или богов, или высший разум не получается, даже если и очень хочется. Однако последние несколько лет Яна упорно посещает все религиозные праздники местного «оккультного кружка по интересам», как она называет жителей этого дома и их друзей, подруг и девушек. Конечно, из-за Никиты. В прошлый Йоль, на третий день празднования, которое не слишком, надо сказать, отличалось от обычного празднования Нового Года, она застала Никиту с приглашённой девицей по имени Диана, за весьма интересным занятием. После этого она сидела на кухне, за несколько часов выкурив полторы пачки сигарет, а затем ушла, прихватив пуховик и ни с кем не прощаясь. Это был глупый поступок, достойный скорее трёхлетнего ребёнка, но совладать с собой Яна так и не смогла. Древняя обезьяна, память далёких предков, сидящая где-то в подкорке сказала: беги, тебе тут не рады. И Яна побежала, не совладав с инстинктами, которых у людей, казалось бы, не существует. Вот что она хорошо помнит с прошлого Йоля. Чужой коитус и собственное бегство.
Гроб возвращается в дом через полчаса. Вначале он шумит в ванной, затем заходит на кухню. Гроба на самом деле зовут Глебом. Его любимая группа – «Гражданская Оборона», о чём всем желающим бросить короткий взгляд на него, оповещают нашивки на рюкзаке и футболка с Егором Летовым. Кроме того, Гроб учится в меде, на лечебном факультете, как и Яна, только он сейчас страдает на третьем курсе, так что с выбором клички в своё время ни у кого не возникло сложностей.
– Всем привет, – говорит Гроб хмуро и первым делом, конечно, лезет в холодильник. – Так, я знаю, что вы задумали. И я сегодня не бухаю. У меня завтра фарма и я до сих пор ни хрена в ней не понимаю, кроме варки мета.
Яна хмыкает. Похоже, Гроб проходит курс у того же преподавателя, что и она, и шутки у этого преподавателя за три года не изменились. Она прикидывает, стоит ли сказать Гробу, что преподаватель намеренно даёт неправильный рецепт, но решает, что не стоит. Пусть тоже разочаруется.
Гроб резко захлопывает дверцу холодильника. Допотопный «Днепр» отзывается громким утробным рычанием.
– Могли бы хоть сказать, что всё сожрали, – замечает он. – Пойду в магаз схожу что ли. И посыплю всё, что куплю, крысиным ядом.
– Так ты же сам это есть не сможешь, – замечает Цугцванг.
– Как и вы, – раздражённо замечает Гроб, уже направляясь к двери.
– Стой-стой-стой, – Ник даже подскакивает со стула. Говорит он, зажав в зубах очередную сигарету, от чего слова звучат невнятно, а оранжевый огонёк подпрыгивает, словно сумасшедшая звезда. – Гроб, а где ты кровь на прошлый Йоль достал?
– Да дядя свинью зарезал, – неохотно отвечает Гроб. – Он думал кровянки сделать, но… а тебе это вообще зачем?
– Демона вызывать, – очень серьёзно говорит Никита.
Это должно звучать смешно, но никто почему-то не смеётся. Яна таращится на обложку. «Двери и пороги», – думает она. – Под порогами хоронили мертвецов. Двери – архетип перехода.
– Вы долбанутые? Какая кровь? Какой демон? У меня фарма завтра. К дяде за сто километров переться ради крови, которую он мне всё равно не даст, я не собираюсь.
– Вот такой ты хороший друг, – качает головой Цугцванг. – Ну давай, иди в свой магаз, но помни: ковен Высокого Дома Мертвеца тебе этого не простит!
Высоким Домом Мертвеца четвёрка, проживающая здесь, называет арендуемый за деньги родителей одноэтажный домик. Название как-то само собой прилепилось к жилищу, даром, что в нём никто не умирал, и это самый низкий дом во всём частном секторе.
– Ой, да иди ты в жопу, – отмахивается Гроб. – И демоны ваши пусть в жопу тоже идут. Кому-то что-то надо?
– Яйца, хлеб, гречку. И сортирку. И пиво, – говорит Цугцванг. Он учится на журфаке, и Яне иногда кажется, что ему можно приходить на пары и с перегаром, и с похмельем, и сразу с бутылкой. – Бери сразу двушку. Хотя с нами же дама. Бери две двушки. Янчик – самая талантливая из виденных мною дам. Может выпить ровно столько, сколько есть. А потом найти ещё и снова выпить. Янчик, а можно я буду тебя звать Леди Иоанна, графиня Железная Печень?
– Нет, – Яна с трудом выдавливает улыбку.
– Ну нет, так нет, Сэр Иоанн, кавалер ордена Железной Печени…
Героиня никак не отвечает на колкость. Ей слишком тошно от того, что книга находится так близко. Но ведь это же не повод, чтоб бежать? Не повод?
Гроб демонстративно протягивает Цугцвангу руку ладонью вверх, словно просит подаяния.
– Деньги, – говорит он мрачно.
– Сжалься над бедным студентом…
– А я как будто богатый профессор. Деньги.
Цугцванг вздыхает и всё-таки достаёт из кармана пару мятых купюр и, сделав страдальческое лицо, протягивает их Гробу.
– А про кровь вы у Евгена спросите, когда придёт, – говорит Гроб уже стоя в дверях. – У него знакомый брата его девушки на рынке обвальщиком работает. Через него месяц назад какие-то сатанисты кровь для ритуала доставали. Вроде как.
Евген, а верней Евгений, которого почему-то никто не называет Женей, заявляется домой ближе к семи, влетая на кухню огненно-рыжей молнией. Постоянное удивлённо-задумчивое выражение его лица сменяется на просто удивлённое, когда он видит собрание на кухне.
Яне это всё не нравится. Тут что-то не так, – думает она. – Как-то все слишком быстро ухватились за идею вызова. Чёрт, мы ведь даже трезвые.
– Евген, – начинает Цугцванг, – мы тебя очень ждали и, наконец, дождались. Скажи нам, Евген, можно ли срочно достать где-то канистру свежей крови? Нам очень нужно.
Евген пожимает плечами, молча, достаёт телефон и дёрганными нервными движениями печатает сообщение.
– Сейчас перезвонят и узнаю, – говорит он, закуривая.
– А ты даже не спросишь, зачем? – без особого удивления спрашивает Ник.
Евген только снова передёргивает плечами, как бы говоря этим: будет нужно – сами расскажете.
Евгена можно описать как человека со странностями. У него мимика и жесты забитого тревожно-мнительного холерика, но при этом он никогда не задаёт вопросов и сам ничего не рассказывать, если только не начать приставать к нему. Ник говорит, что это у него такая аскеза, а вот Яна подозревает у Евгена невроз, если не шизотипическое расстройство.
– Мы собрались демона призвать. Страшного и с рогами, – Цугцванг раскидывает руки, пытаясь наглядно изобразить демона, только вот получается у него только задеть газовую трубу и перевернуть бутылку масла, стоящую у плиты. – Фу, какой ты скучный. На, держи мануал, ознакомься.
Евген листает книгу и на его удивлённом лице вечного подростка проступает выражение зловещего удовлетворения. Словно из-под карнавальной маски на балу на мгновение выглядывает щетинистое рыло чёрта, чтоб тут же исчезнуть, оставив свидетелям скромный выбор: сойти с ума или не поверить собственным глазам.
– Интересно, – говорит Евген, продолжая листать том.
– Что, в «Ключе Соломона» такого не видел? – торжествует Цугцванг. – И у Кастанеды такого не читал, и даже не курил? И в основах магии хаоса… Ау, Евген! Евген, ты меня пугаешь. Земля вызывает Евгена, Евген, приём. Говорю, ты что-то подобное раньше встречал?
– Встречал, – уклончиво отвечает Евген.
– А где?
– Там где я тебя книгой стукнул.
– Цугцванг, отстань от Евгена, – распоряжается Ник.
Препирательства прекращаются, так толком и не начавшись.
Мобильник Евгена разражается пронзительной неприятной трелью. Он отвечает на вызов.
– Алло, привет, нужна кровь, как минимум три литра, – тем же безразличным тоном говорит Евген. – Сегодня сможешь? Сколько? Сколько-сколько? Секундочку, – Евген убирает от уха телефон и зловещим шёпотом называет цену.
На мгновение под низким пыльным потолком повисает, запутавшись в сигаретном дыме, зловещая тишина. Резко обрывается даже урчание холодильника. Не вздумай скидываться, лучше беги, – вкрадчивым полушёпотом советует Яне внутренняя обезьяна.
– Ну, мы можем скинуться, правда ведь? – говорит Никита невозмутимо.
– Можем, Степнов, – соглашается Евген. Он всегда называет Никиту исключительно по фамилии.
Скидываться приходится всем. Яна вносит аж половину от заявленной стоимости канистры крови. Она прикидывает, как часто Евген делает подобные заказы. Хотя на деле это беспокоит её куда меньше книги.
Видите ли, героиня, то есть Яна, обожает загадки. Не те загадки, в которых двусмысленно описывается мотоцикл ява, но и не те, которые в детстве подсовывала ей детская периодика. Нет, она любит загадки другого рода, эту вечную игру в «угадай, что творится у человека в голове по парочке проявлений». Иначе говоря, она любит искать причины человеческих искажений. Иррациональное отвращение к книге – это такая загадка. Пожалуй, самая сложная. Чтоб найти правильный ответ, нужно отбросить всяческую предвзятость, а когда речь идёт о тебе самом, это почти невозможно.
Почему же я так её… боюсь? – думает она, хотя «боюсь» – это не совсем точное слово. Точными кажутся другие слова: «тошнит», «ненавижу», «убью». – Это же просто сраная макулатура, написанная не в меру впечатлительным идиотом и им же отпечатанная. Ради троллинга или чтоб просто потешить своё эго, что, суть – одно и то же. Да это и не важно. Важно то, что ты, Янина, не боишься книги. Ты боишься истинного отношения к тебе Никиты, хотя и прекрасно знаешь о нём. Ты презираешь Никиту. А ещё ты хочешь, чтоб он завалил тебя на стол и прямо при свидетелях…  а тут книга, предмет, который можно обожать и презирать безо всяких социальных последствий. Будь честна с собой хоть раз. Давай, попробуй, это не сложно, – повторяет она себе. – Давай, скажи себе, что это обычный перенос, не более и пойдём домой.
Только вот на том ей по-прежнему противно смотреть, до дрожи в коленях, почти что до рвотных позывов.
Они ждут полчаса, а потом, неожиданно, как снег, выпавший на головы коммунальщиков в феврале, в Высокий Дом Мертвеца заваливается Диана. В узких синих джинсах с низкой посадкой и тонком чёрном свитере под горло, идеально облегающем её почти идеальное тело, она напоминает Афродиту, решившую прогуляться по современному миру.
Яна, умело симулируя удивление, смотрит на время, пока Диана с Никитой, «здороваются», хотя это больше напоминает заведомо провальную попытку не начать совокупляться у всех на глазах. Цугцванг, конечно, всем своим видом демонстрирует презрение. Ни для кого не секрет, что именно он привёл Диану на их импровизированную вечеринку и у него были кое-какие виды на юную викканку.
– Извините, но мне пора. Сегодня мама приезжает, – чужим голосом врёт Яна и выходит.
Беги, – говорит внутренняя обезьяна. И Яна бежит так быстро, как только может. Кто она в конце концов такая, чтобы спорить с памятью предков, прочно засевшейггде-то между палеокортексом и лимбической системой?
Перед глазами у Яны стоит книга. «Двери и пороги», – пульсируют в голове слова, будто выведенные по зрачкам красными чернилами. Под порогами хоронили мертвецов, – напоминает себе она, выбегая во двор. – Дверь – символ перехода между жизнью и смертью.
У калитки она встречает Евгена с канистрой, в которой плещется что-то тёмное, хотя толком в свете фонаря, конечно, не разглядеть.
– Потом расскажете, как прошло, – говорит она, даже не задумавшись, что несёт.
Евген молчаливо кивает и заходит в дом.
Героиня выбегает наружу и петляет между частных домов. Дорогу она не разбирает, однако каким-то непостижимым образом её через полчаса выносит на пустую остановку троллейбуса.
– Никто ничего не расскажет, – неожиданно даже для самой себя говорит она и с запозданием понимает, что это правда. С мантикой у неё всё плохо, это правда. Но это не предсказание. Скорее, это то, что называют интуицией, то есть умение мозга сопоставить факты и сделать выводы независимо от своего обладателя.
Я же буду полной идиоткой, – думает героиня, – если я поеду домой за монстром, вернусь сюда с ним и окажется, что всё нормально. А ведь так и будет. Наверняка именно так и будет. Ну и кем я себя выставлю? С другой стороны, а кем ты себя уже выставила? Неуравновешенной бабой, которая не может принять поражение, хотя выиграть ей и не светило? Человеком, у которого можно постоянно брать в долг и не возвращать? Дурочкой, которая сохнет по парню, который на неё даже и не смотрит? Хуже уже определённо не будет. Сейчас заеду домой, заберу монстра, приеду назад и, если всё будет нормально, я просто не буду с ними общаться. Буду учиться и проходить интернатуру. И никто мне не нужен. Никто. Совсем никто. И особенно – эти дебилы.