разное

новая сцена из фауста

Ты заебал.               
                Изволь, уйду.
А ты и дальше будешь ныть.
Не ты, так кто-нибудь другой;
а после очередь твоя
наступит ныть. По вере вашей?
По фене вашей, господа!
Телегу знаешь? Без труда
кумар поймаешь только. Бродский
о скуке ладно говорил.
Ах, не читал? В толчке курил?
На стройплощадке универской
не въябывал, случайно? Нет?!
Скрывался, что ли, тридцать лет?

Старо как кафка. В спам тебя.
Поэт ты или чёрт. Ты заебал.

* * *

Поглядев в светлый лик информации,
не узнал на нём данных. Вотще?
Вообще, будущее исповедально.
В обнадёживающей пустоте
ни цепочки былого не звякало.
Только звёзды сырые артачились,
да кусалась сирень.
С наступлением третьей волны
мы с тобой не участники более.
Притом, случается, как раньше,
жизнь, ну, а мы очень даже ещё ничего.

* * *

Непроницаемо-стальной,
как барабан из рыбьей кожи,
ненастно-монотонной,
               
будто
с клинком рука из облаков,
день не мигая костью стал
в уме, воззвавши к будним дням
позицией своей, и далее,
как будто к духам, — плыл в тоске
сомнамбулической, плыл сонмом
реалий острых и пронзительных,
пожалуй, но протяжно-сонных —
сновидческих, — как туз мечей,
установился не мигая;
день костью стал, день в бубен бил
да эластичную реалий
лапшу пожёвывал мясцом
мышц, что навроде дёсен,
зато без кожи, — он жевал,
и это было хорошо.

* * *

Алло, фольклор? Чего? Аллё? Я говорю, алло, фольклор! Кто-кто к моим услугам? Лель? Мышь кабинетная! Люлей за Леля получи. Убью. Смекаешь, кто я? Улялюм. С Душой якшался по аллеям и прыкрываешься, тварь, Лелем?

* * *

Во время оно
зелёные
большеголовые человеки
со знака "дорожные работы"
раскопки ведут, а сталкеры
обсерваторские близ
Пушкина им помогают.

* * *
[2014]

Близ уха раздавался раздражающий сигнал.
Непрекращающийся, беспощадный, он внушал
отчаянье. Бескомпромиссный и простой сигнал.
Прекрасный и простой. Как боль. Пронзительный кумар.

Пронзительный кумар [и хмурый царь].
Пронзительный кумар [и хмурый царь]...
Исповедальность схлынула с лица.
Все чувства, краски схлынули с лица.

* * *
[снтшное]

крыши зыблются, словно вода: отсвечивают,
плюс сосново-хвойный зелёный, натуральный,
в виде лап, или крон, как угодно.

* * *

остались считанные дни да считанные повторения
автоматических пусть и подсмотренных как наблюдателем
тобою действий
своих

о монотонности пустот с эффектом под названием время
не только речи не идёт но вспомнишь в неком озарении
возможно

остались считанные дни а ум считать устал
сей бисер для
свиней
глядит несчитаной
неделя

повествования провода оборвать
и с воплем дискурс рваный не
ассоциировать

по краю линии оплавки предзакатныя
что оставляет глаз сощуренным весь путь
по трассе, сея утомление невнятное
не движусь, но, считай, во времени тянусь.

* * *

На кой тут потихоньку, забудь полусвоим
мерещиться, немного буквально поживи
в сей гуще волоокой ещё — и бросишь выть.

* * *
[синий подберёзовик, или я убит подо древом]

участки, погосты
да рвущийся воздух:
на сук намотался в процессе бегства
в твою, баснословную сторону леса.
Смертельный порыв вероятности чуть не
поставил на жизни и смерти распутье.

Погостовы сотки и соток погосты
кидаются, будто собаки, в слезах
окошек, прибитых к землице в полосках
и звёздах дорожек, клубники и астр.

Возьмём ту же Пулковку (здравствуй, татнефть).
За голубем тянется шлейф в виде лужи:
павлин тротуарный, а может, похуже,
он всё же павлин, а не крот или червь.
А я подберёзовиком отравился,
и мне никакой из возможных не мил свет.

* * *

Мне душно, Бесс. Что делать, Порги? Таков наш грёбаный удел.
Кому строчить, кому потеть, покоясь ровненько на попе;
кому служить металлоломом, кому сдаваться фараонам,
подобием металлолома тащить зад в местный пункт приёма.

* * *

Небольшое, как спина грузовичка;
как спина грузовичка, серое,
а точнее, грифельно-синее,
катит небо впереди, стеснённое
с двух сторон домами на Измайловском.

* * *

русские — евреи, к клёсову не ходи
тестом на камеру, по слухам, маши-не маши
из египта вышли, пасха, все дела
пэсах кошер вэ самэах ле холам.

* * *

Мы описываем обстоятельства,
будто с точки письмо начинается —
с пустоты или справа налево.
Как платоники. Как иудеи.
Даже будучи ими, не всё ли
равно. Шорохом идеалиственным
на трёхмерной странице, исписанной
если только невидимым клином.

* * *

фары заката свернули во двор.
Потускнели немного, вернулись к исходной
яркости, после чего
исчезли в торце дома, в который,
по крайней мере, весьма вероятно,
в попытке заехать в соседний
двор им предстояло вманаться.
Или это случилось намедни?

* * *

вскакивают и лопаются волдыри дождевые на стекле лобовом,
подчищается дворниками старый город чуть ни колесом
деформированный. Город золотом зазеленел после дождя,
стрелы порея без пяти минут из куполов прут — считай, загодя.
Так и живы, понятны и гладки, без швов, словно фильмы дорог.
Последовательны, логичны и гладки, без видимой склейки, на стыке
монтажных дорожных работ затёртом! В пространстве, залатанном впрок.
Засчёт чего неуловимо халтурны, почти ироничны, изменчивы аж, что твой Диккенс.

* * *

Ям-Ижора — голод и смерть,
Ям-Ижора — смерть и порок.
Разве что Будда сумел уцелеть
или сумел бы — последний герой.

Мара велик, он организовал
порно-эфир, он войну развязал.
Да напротив него — целый склад
клеток антиматерии, — ад,

смерть отдыхают. Я отвечаю,

2
Ясумаро.

Я не терплю сектантство в мыслях
и беспредел в сердцах.

Издревле повелось:
чёрное — это белое.
Здравый смысл — не в утешение?
Оккама просто несёт.