Часы

С мерным, убаюкивающим душу ритмом, идут круглые, настенные часы. За окнами слышны перекликающиеся голоса утренних птиц, напоминающие далекие-далекие годы, когда беззаботность и неотягощённость мыслию были единственным уделом и состоянием младого сердца. Мягкий, ненавязчивый для слуха в тишине их ход, навевает необычное состояние, обволакивающее покоем снаружи и заполняющее слегка как-бы печальной негой изнутри. Что это? Нет-нет, вряд ли это тоска или скука, совсем напротив, это скорее – радость и удовлетворение. Да, именно радость и еще благодарность.

Чу! Дятел затрещал по оцинкованному отливу на крыше. Он имеет обыкновение прилетать по утрам и под дальнее, невнятное карканье ворон будить обитателей дома своей дробью по жестянке. Кажется, будто бы он испытывает терпение жильцов. Смолк. Снова ударил один раз. Гонит свою добычу наружу. Наслаждение! Нет, конечно не в том, что он стучит клювом и нарушает тишину, хотя и это веселит. Услада - в тишине этого странного, утреннего одиночества, в компании идущих часов, старых книг, полумрака, Спаса и Богородицы. Пронизывающее чувство сопричастности с вечностью и бытием и сонмами любящих слово.

С ночи не спалось. Нет, и даже не по причине разговора накануне. На удивление, это нимало не поколебало и даже не оставило послевкусия. Толстокожесть? Цинизм? Безразличие? Нет. Скорее отсутствие желаний. Что делает человека философом? Может неразделенность? Да, именно сопричастность, вернее ее отсутствие заставляет взглянуть на одинокость, как единственно естественное и верное объективное состояние земного существования и странствия. А что же страх? Страх парализует волю и силы души. Но страх всегда бывает «до», то есть прежде чего-то. Он предваряет. Предшествует. Предупреждает. А что же после? А чего уже бояться, когда все случилось. Перед решающей битвой Максимус воскликнул: «Братья, если вы окажетесь одни, катаясь по зеленым полям с солнцем на лице, не беспокойтесь. Ибо вы в Элизиуме, вы уже мертвы!»

Когда очень хочется жить, обреченность на смерть, помогает всецело насладиться коротким мгновением жизни. Когда ты мертв, уже нет страха и боли, ведь ты уже ничего не чувствуешь, ты неприкасаем, неуязвим. Носить в себе мертвость. Звучит непривычно. Даже странно. Кажется противоестественно. Но это единственно верное средство от беспокойства и страха. Чувства есть окна души. Врата ее. Беречь их. Но как? Носить мертвость. Как же нелепо, страшно и необычно это звучит! Но это лишь на первый взгляд. Почему? Потому что не о смерти идет речь, не о гробовом унынии, не о смертельной безнадежности, не о кладбищенской, могильной тишине. Речь идёт совсем о другом. Носить мертвость - это быть глухим по отношению к колким словам, это - не слышать обидных упрёков, не замечать недостатков, не обижаться, не чувствовать хлада, глада и неудобства. Мертвость, это - не видеть несправедливости по отношению к себе, не ощущать разочарования от измен и обмана, не ждать ничего взамен, не надеяться ни на кого, не уповать на материальные сущности.
И снова часы. Как же они прекрасны! Своим секундным щёлканьем, умиротворяющим таким перестуком, вливают в тело и душу гармонию и покой. Их перестук словно вплывает в тело и душу и сливается там с таким же ритмичным стуком сердца, и вместе они, отождествляясь, вплетаются в живую и вечную ткань мироздания, соединяясь там с вечностью и бессмертием.

Мертвость. Признать себя неспособным ни к какому доброму делу. Негодным, непотребным сосудом. Немощным, глиняным, хрупким сосудом. Признать себя обреченным и смертельно больным, нуждающимся в помощи. Нет, не человека! Человек не способен помочь. Вернее, не всякий человек не способен. Есть и способные. Обоженый. Преподобный. Святой. Такой способен. Они живут в Небесах и среди нас, в тех старых, добрых, святых книгах, что стоят в сумраке полок, рядом со Святыми иконами, Нерукотворным Спасом, Пресвятой Богородицей, Преподобным Сергием Радонежским, Святителем Николаем Мир Ликийских, Преподобным Серафимом Саровским. Там, в старых книгах и Иоанн Златоустый, который говорил, цитируя Святого Апостола Павла: «Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам. И величие даров, и слабость получивших их показывают силу не только тем, что Бог даровал столь великие блага, но и тем, что даровал слабым. Под глиняным сосудом он как раз подразумевает хрупкость нашей смертной природы и немощь нашей плоти. Ибо она ничуть не крепче глиняного сосуда, столь же легко повреждается и так же просто разрушается смертью, болезнями, непостоянством воздухов и множеством других причин… Тогда-то особенно и проявляется сила Божия, когда она совершает великие дела через ничтожные орудия». Когда опираешься на дружбу этих почтенных и обоженных Отцев, понимаешь, что ценнее помощников и советников чем они, не существует.

Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам. Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем. Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем. Ибо мы, живые, непрестанно предаемся на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей, так что смерть действует в нас, а жизнь – в вас. 2-е послание Коринфянам 4 глава -

Снова запели птицы. Точнее, они всего лишь приумолкли ненадолго, а может это чересчур громкие мысли заглушили их песни. Не знаю. Может быть. Уже девять. Прошло часа три с тех пор, как бессонница бесцеремонно вошла и уселась на подушку у изголовья. Стук сердца стал гулче. Настало время покидать этот полумрак, старые книги, мысли, одинокость души и идти на зов желаний. Радость. Жизнь. Благодарность. Люблю эти часы. И буквально и фигурально.

Жужжит кофемолка. Стук часов уж не слышен. Пора…


Рецензии