На Девичьем поле

   Если кто-то, бывая в центре Москвы лишь с деловыми миссиями, разочарованно говорит, что это всего-навсего огромный и шумный город, такой же, как и подобные ему другие современные столицы мира, пусть обратится он ко мне. Я покажу ему совсем другую Москву – то, чего он не замечал сам по причине своей постоянной занятости и спешки. Я проведу его по интереснейшим переулкам близ Арбата и Патриарших прудов, я покажу ему редкие тихие улочки и старинные особняки, и, наконец, я приведу его к одному из самых прекрасных храмов в мире, что на Девичьем поле. Пусть восхитится он мощью и красотой древнего монастыря, пусть полюбуется на знаменитые пряничные башни его, пусть отдохнет в тени кленов и лип возле неиссушаемого пруда, и забудет, и отречётся от слов своих, что исчезла былая загадочность и красота Первопрестольной!..
    
   Боже мой, до чего же прекрасно это святое место, бывшее некогда далёкой окраиной Москвы! В любую пору приходите и убедитесь в правоте моих слов. Насколько неповторимо изысканна здесь золотая осень! Кирпичные башни монастыря, как башни старого замка, дичатся и прячутся за верхушками разноцветных деревьев. Опадающие листья неспешно плывут, прибиваясь к берегам пруда, и множится в отражении осеннее золото.

    А зимою среди сугробов стены храма словно вылеплены из снега. Сливаясь с белоснежностью пейзажа, он кажется парящим, невесомым, будто сотканным из морозного воздуха. В парковой аллее кроны деревьев, склоняясь друг к другу под гнётом льда, образуют собой какой-то сказочный коридор. И каждый вечер наполняется он неуловимо-тихим, мерцающе-нежным перезвоном тысяч ледяных колокольчиков.

   Но только весенней и летней порою можно застать здесь чудеса совсем другого рода. День напролёт под детский гомон и шум свадебных процессий дремлет каменный седой старик. Он ждёт вечера. Едва гаснет последний солнечный луч на закатном небе и пустеют аллеи парка, как монастырь оживает. Потягиваясь, он расправляет свои громадные плечи и восстаёт над прудом своей неподступной величиной. Ночь постепенно затягивает тёмным бархатом небо. Смолкают и прячутся куда-то беспокойные чайки, и утки засыпают у берегов. Во влажном воздухе вдруг ощущается неизвестно откуда взявшийся дурман болотных трав. Пробегает живительный и зябкий ветерок, будто пробуждая каких-то других обитателей. И в ответ ему поднимаются смятые и сонные травы, которые теперь кажутся куда выше, чем днём. И загораются по берегам болотным светом непонятные огонёчки. И вечно плачущие ивы становятся гуще и таинственней.

   В гладкой и ясной поверхности пруда вдруг становится видно, как башни отражённого монастыря наполняются каким-то тёплым светом. Он увеличивается и становится ярче того, что в самом деле горит в башнях. До чего же таинственна ночь! Ещё минута, и удивительная метаморфоза будет окончена. Но не спешите уйти.
Будто бы в самом центре пруда вышли поиграть в ворона полупрозрачные утопленницы. Чуть поодаль присела у ивы, обняв колени руками, печальная девушка. А на самом дальнем берегу за мостиком, где темнеет стена старинного кладбища, вышли из воды русалки, чтобы поприветствовать невидимую летунью. Почерневшие пни вдруг обернулись старыми, ворчливыми лешими. Не пугайтесь, никому не причинят беспокойства слуги лесного царя.

   Но вот на иссиня-чёрном небосводе появляется царица ночи – луна. Она плавно и неспешно движется, и каждый, кто поднимает глаза, невольно замирает, и глядит на неё каким-то своим, особым взглядом. И думает о чём-то своем. И получает, быть может, ответы на самые сокровенные вопросы. Свет её, яркий и холодный, падает на столетние стены и стекает в воду, разливаясь в ней. Пруд разрастается в размерах, превращаясь в небольшое лесное озеро. Мистическим образом пропадают дома и шоссе, гаснут электрические шары. И всё становится как прежде, будто не изменилось ничего за столетия на Девичьем поле.