3. От Гипотезы Пуанкаре до мизантропии

Ныне израильская форма демократии походит на хромого, полуслепого мужика, который сидит на суку над пропастью и сам же его рубит.
Созерцание сего абсурдного действа могло бы показаться комичным, если бы не было весьма и весьма печальным.
Он сидит.
Под ним — пропасть.
В руках — топор.
И вместо того чтобы держаться за сук, который пока ещё его удерживает, он с остервенением рубит его.
Причём каждый удар кажется ему разумным.
Необходимым.
Даже спасительным.
Он ведь не хочет упасть.
Напротив — он убеждён, что именно поэтому и рубит.
В этом, пожалуй, и заключается весь абсурд.
Каждый удар наносится ради спасения.
Каждый новый удар должен, по мысли рубящего, что-то исправить.
А сук становится всё тоньше.
Самое страшное даже не то, что человек может ошибаться.
Ошибаться свойственно всем.
Страшнее, когда человек уже не способен увидеть собственную ошибку, потому что каждый новый удар топора убеждает его в собственной правоте.
Он смотрит на того, кто сидит рядом, и говорит:
— Ты рубишь неправильно.
Тот отвечает:
— Нет. Неправильно рубишь ты.
И оба продолжают рубить.
С каждым ударом они всё яростнее спорят о том, кто держит топор правильно, но почему-то никто не задаётся самым простым вопросом: а что будет, если сук сломается?
Вот тогда спор закончится.
Не потому, что кто-то окажется прав.
А потому, что спорить будет уже не на чем.
И, быть может, именно это является самым печальным свойством человеческой природы: мы способны настолько увлечься борьбой друг с другом, что перестаём замечать то, что удерживает нас всех вместе.
Пока сук ещё цел, кажется, что опасность где-то далеко.
Можно продолжать спорить.
Можно обвинять.
Можно доказывать.
Можно наносить новый удар.
Сук выдержит.
Ещё один.
И ещё.
А потом вдруг оказывается, что выдерживать больше нечему.
И тогда уже совершенно неважно, кто был прав.
Потому что пропасть не интересуется нашими аргументами.
Она просто ждёт.