Она. Уже не та, а другая

   Она сидит напротив него, и всё ему что-то там говорит - и про своих подруг, и про то, какое она себе приглядела в магазине нарядное платье, и про то, что надо бы ей сходить в парикмахерскую, - и всё так изредка поднимает на него глаза, и поглядывает на его выражение лица, которое на протяжении всего её монолога остаётся почти неизменным, как-будто он её и вовсе не слушает, словно уже успев привыкнуть к её излишней многословности, и отвлечён сейчас на свои размышления, хотя, порою он ей и кивает, и меняет положение тела, что свидетельствует о том, что он ещё не уснул от её монотонного голоса, полного скрытых намёков на то, чтобы он уделял ей побольше внимания, не замыкаясь только на своих интересах. Взгляд её красивых глаз цепко наблюдает за его поведением, и она как-будто ждёт того момента, когда он сам обратится к ней, хотя она и так знает, что он её любит, и ревнует, и считает своей, а она ластится к нему, подобно той, гуляющей в сквере около её дома, уличной кошке, когда сердобольные прохожие, возвращаясь по пути к себе домой из магазина, не применут угостить её хоть чем-нибудь вкусненьким.
   Так и сейчас, она всё ещё пребывает в надежде, когда же он догадается сказать ей нежные слова, и ласково погладить её по шёрстке, обнять, и нежно прижать к себе, безо всякой застенчивости требуя от неё ответного поцелуя, порою, причиняя ей и боль, и подавляя её волю своею, но, в то же время, столь неистово желая найти себе в её объятиях утешения, и забвения всем своим невзгодам, которые он напридумывал себе сам, пытаясь, сколь то возможно, взять на себя побольше ответственности за их общее, намечающееся будущее. А она к тому уже и готова, прокручивая в голове сценарии своего дальнейшего поведения на предстоящий им совместный вечер, в зависимости от того, как развернутся дальнейшие события, и сколь он будет настойчив в своих желаниях, которые она у него сейчас пытается пробудить, стараясь вывести его из того оцепенения, вызванного его усталостью от тех проблем, которые в их взаимоотношениях теперь лежат уже на его плечах, когда ей всего лишь и остаётся, что придавать их повседневности, сколь то возможно, видимость ожидающего их в дальнейшем уюта и гармонии.
   Но приходит ещё немного времени, и они встают, и он расплачивается, и помогает ей надёть её куртку, и галантно пропускает её вперёд, утыкаясь носом в её кокетливо одетый беретик, и вот они уже выходят на улицу, где, средь редких в этот поздний час прохожих, выглядят вполне счастливой парой, когда он обнимает её за плечи, а она к нему доверчиво прижимается, так и продолжая об чём-то всё ещё ворковать, ставя себе за цель, чтобы он всё надёжней привыкал и к звуку её голоса, и к тому, что она теперь всегда будет с ним рядом, и просто потому, чтобы их столь не томила эта вечерняя тишина, нарушаемая лишь звуками редких машин, проезжающих по мокрому после дождя асфальту.
   Ей, кажется, что кто-то из проходящих мимо них, её окликает, и она поворачивается назад, внимательно всматриваясь в темноту, разгоняемую лишь светом тусклых фонарей, что висят столь высоко, что и при всём своём желании не смогут рассеять надвигающуюся на город ночь. Но успокоившись, она улыбается тому своему одинокому прошлому, что остаётся где-то там, за её спиною, а её кавалер, встрепенувшись от её внезапного порыва, прижимает её к себе ещё сильнее, спрашивая её о чём-то, и они так и продолжают идти по мокрому тротуару, обходя на нём лужи, в которых, как в осколках большого, разбитого зеркала, отражаются блики вечерних огней, и вот, дойдя до ближайшей станции метро, они исчезают в излучающих тепло внутренностях подземелья, и на пустынных улицах становится ещё более одиноко.