Бетховен в худи

Ценно былое, его поценнейше
пойдут новые, нехоженые эти,
которые обходят игру, как мел побледнейте,
смотреть на такое трудно, нужен грунтовый грейдер,
который сравняет в скользкую грязь и дождь,
зрачки чуть сузит, чтобы видно на метр
как фара его сильно светит.
Вот выбоина глубокая видна.  Твой прицел ее приметит.
Она долголетняя, быть может десятилетий,
кто-то прыгнул в мер запрете
и оказался под слоем грунта, тяжесть его тяжелейша.
Фара светит.  Эй, кто тут?  Не оставайся ко мне безответен.
Ты треснул от старости лет, обсыпанные обои склеим,
под самый нос надета черная кофта худи,
веки слиплись.  Мои глаза их разлепят, а!
Ты говоришь: «Упал, не виновен.
Вот, смотри, ручьи спекшейся крови».
Тебя мой город иллюзий контузил,
«общесоюзный континент,» говорил с воем.
Я вообще то прямолинеен,
глаза бусин,
но когда громыхает Бетховен
любовен, безусловен,
я становлюсь меньше смычковей
и больше стометровей как небоскреб дом.
Давай еще во тьме поплачься,
что кому-то была моя ласка,
когда ты спишь мой голос гашен,
а бодр – груб и всегдашен.
И мил.  Такой, что с ним обнимайся,
моя империйская мачта.
Empire State облако белое нежь,
любовь без сокращений.

Не спичами,
микрофон в лапе, у психиатра рукав задран,
мой мир угрюм, дрожат веки,
но души адрес вселен в твой ай-фон.
Когда приходил и когда проводил, 
когда звукозапись ослабил,
любил один город, вот над ним луна видна,
давно сожжен паспорт,
невыездная луна моих музык,
туманных слов, мотыльков в желтом рое,
для него меда лимонные струи.
Так давай к написанию миролюбий приступим?
Город высок, сер и бел в монохроме.
Он как и я с тобой, горд, неподкупен.
Он стоит как мир и негодует,
тоннель к светлому есть, существует, но он узок.
Он наполнен убийствами снов протоколами
и рваными, алыми, талыми ранами,
он не падает под
сухими стонами,
а дымит эротоманами, пускает ноты вверх магнитолами,
врезается в землю тюльпанами,
любви заветной, святой единоначалие.
Волю пустым циферблатам.
Пусть будет темно, страшно и красиво, как в Халлоуин!

В запрете мер
пусть улыбнется наш Люцифер.
Ты мой единственный новый кумир.
Бетховена outro, утро, мир
завесы раздвинет
и ливнями хлынет,
мой сладкий нытик.
Я несчастлива
без серы массива.
Это не конец, а только половина пути,
вот наш дом.