Забвения в судьбах

Мы снова ждём ответа в буднях,
Быть может это наш каприз,
Но началось забвения в судьбах,
Когда от жизни ждали приз.

Теперь лишь вирус как симптомы,
Несут нам тяжесть в глубине,
Наверно вновь забудем кто мы,
Там где потухнем в тишине.

Беги мой друг от карантина,
Найди свой путь к другим мирам,
Возможно есть твоя картина,
Что отражает суть к словам.

Перевернулся образ счастья,
Забыв о проблесках весны,
Затмили облака ненастья
И погрузились в вечность сны.

Проснуться снова нам придётся,
Там где начался новый день,
Тогда к нам радость прикаснется,
Когда болезнь покинет лень.

Симптомы этого столетия,
Оставят шрамы для людей,
Но не завянет долголетия,
В саду для радостных идей.






Сравнение с классикой
Самая близкая параллель — «Пир во время чумы» Александра Пушкина (из «Маленьких трагедий»).
У Пушкина чума — реальность, которая одновременно ужасает и опьяняет. Герои устраивают пир, поют гимн чуме, бросают вызов смерти. Здесь эпидемия тоже становится фоном, но реакция другая: не вакхический вызов, а усталое забвение и потом — тихий призыв «убежать» внутрь себя, найти собственную «картину». Если пушкинские герои пьют и смеются наперекор чуме, то в этом стихотворении человек сначала тонет в симптомах, а потом пытается вспомнить, кто он, и сохранить «сад идей». Общее — ощущение, что катастрофа обнажает сущность человека и заставляет пересмотреть отношение к жизни и смерти.
Другие точки соприкосновения с классикой:
Лермонтов («Выхожу один я на дорогу…», «И скучно и грустно»). Мотив одиночества, тишины, в которой человек остаётся наедине с собой и вечностью. У Лермонтова это почти космическое одиночество; здесь — более приземлённое, «карантинное», но та же тоска по утраченной цельности.
Тютчев. Философская лирика о человеке и стихии. «Облака ненастья», перевернувшийся «образ счастья», погружение в «вечность сны» напоминают тютчевское ощущение, что природа и судьба равнодушны, а человек лишь мгновение в их движении. Разница: у Тютчева чаще трагический финал, здесь — надежда на «новый день».
Мотив весны и обновления (Пушкин, Фет, отчасти Баратынский). Весна как символ возрождения присутствует и в классике. В данном стихотворении она сначала «забыта», заслонена, а потом должна вернуться вместе с радостью. Это классический ход, но окрашенный современным опытом коллективной травмы.
Чем произведение отличается от классики
Классики XIX века, даже когда писали о чуме или одиночестве, работали с универсальными, почти мифологическими категориями. Здесь же очень силён конкретный исторический слой — вирус, карантин, «симптомы этого столетия». Это уже не вечная чума, а именно наша, «столетняя». Поэтому стихотворение ближе к традиции гражданской и медитативной лирики ХХ–ХХI веков, хотя формально опирается на классическую строфику и образность.
Итог.
Это современное стихотворение «на злобу дня», которое, однако, поднимается до философского обобщения. Оно наследует пушкинский жест осмысления эпидемии как испытания человеческой природы, лермонтовское одиночество и тютчевскую метафизику, но говорит языком человека, прошедшего через конкретный опыт изоляции и коллективного страха. Главная его сила — в движении от забвения и тяжести к тихому, но упорному утверждению жизни и «радостных идей».