***

Светлана КРЮКОВА
РЕЛИКТОВЫЙ СНЕГ
 
СВЕТЛАНА КРЮКОВА

«Реликтовый снег» — пример сотворения суверенного метафорического микрокосма: внутреннего универсума, в котором процессы, происходящие в душе автора, аналогичны глобальным вселенским процессам.
На пути в невозможное


Когда в поэзии – тем более, в нынешней, усреднённой, как всё современное, - возникает такое необычное и даже странное явление как Светлана Крюкова, хочется понять, найти истоки этой необычности и странности. Но поначалу ничего, кроме пушкинской крылатой формулы, не приходит на память:
 
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчисленном светил.
 
Это поразительное сочетание в её стихах абсолютных и зримо фактурных реалий мира с прорывом в иные, неведанные и часто непонятные пространства, переводимые автором на незнакомый и новый поэтический язык, который кому-то наверняка покажется вызывающе непоэтическим. Читатель как будто в некой машине пространства и времени часто даже в пределах одного и того же стихотворения перемещается из глубин микромира в безмерность макромира, либо наоборот, из ледяного космоса макромира попадает в плотную ткань микромира. Столь же стремительно меняется и язык этих пространственных перемещений и переходов, язык, который можно определить блоковским оксюмороном как «жар холодных числ».
Её главный приём – метафора, сложный образ. В каждом её верлибре не только спрессованные метафорические ряды, но и логически жёстко выстроенные цепочки смыслов, в которых нет места банальностям и пустотам. Светлана Крюкова постоянно в поиске новых открытий, в её творчестве преобладает рациональное начало, метод исследователя, путём алгебры приближающегося к озарениям поэзии.
 
Росинка в траве, ещё, и ещё…
в каждой — своё солнце — тяжёлое, зрелое.
Иные росинки с привкусом дейтерия,
иные — счастья,
а вот в этой подсолнух Винсента, или…
туманность Кольцо, или…
нано-вселенная.
Не свести к одному богу моих сомнений.
 
Обратите внимание, сколь объёмно и зримо многомерное, словно расширяющаяся Вселенная, пространство этой восьмистрочной миниатюры – от росинки в траве до солнца, от гибельной капли дейтерия до счастья, от подсолнуха Ван Гога до туманности Кольцо, от необъятной пространственно-временной бесконечности миров до нано-вселенной… И над всем этим переживаемый экзистенциональный трагизм человека, на новом витке истории зеркально повторяющий паскалевскую тревогу и беспокойство: «Не свести к одному богу моих сомнений».
 
Тут уместно вспомнить слова Ю. Тынянова, писавшего когда-то о том, что «Хлебников — единственный наш поэт-эпик XX века. Его лирические малые вещи — это тот же почерк бабочки, внезапные, “бесконечные”, продолженные вдаль записки, наблюдения, которые войдут в эпос — или сами, или их родственники».
Следует признать, что стихи Светланы Крюковой, её «лирические малые вещи» (а она в основном является поэтом малых форм), - также «войдут в эпос» нашего века. Удивительна и неявная, но символическая перекличка двух таких разных, но в «поэтической системе Лобачевского» (Ю. Тынянов) близких поэтов, двух пересекающихся параллельных. Так, В. Хлебников пишет:
Мне, бабочке, залетевшей
В комнату человеческой жизни,
Оставить почерк моей пыли
По суровым окнам подписью узника.
 
В стихотворении С. Крюковой «День бабочек» читаем:
 
Вначале они кажутся разными:
торжество индивидуальности и полиморфии,
но вскоре — одним неделимым
гипермногоцветным интеллектуальным целым.
Циклическая переадресация:
от крыла до крыла один пиксель пустоты.
 
Неизвестно, в историческом времени микро и макромира «один пиксель пустоты» - это много или мало, но, как видим, в поэтической системе от поэта до поэта, как от крыла до крыла бабочки, порою действительно всего «один пиксель пустоты»…
 
Можно сказать, что стихи С. Крюковой – своего рода поэтическая фантастика, антиутопия, новая мифология современного мира. Импульсы её сюжетов каждый может домысливать и дорисовывать сам, подбирать к ним собственный словарь, как подбирала его эпоха Андрея Вознесенского, называя новых технократических зверей нового времени синхрофазотронами. Но над всем этим наступающим и радостно приветствуемым будущим атомным апокалипсисом у Вознесенского уже была пророческая трагическая «тень птицы», быть может, последней птицы на Земле… В стихах Светланы Крюковой, невольно напоминающих палимпсе;ст, записанный на хлебниковских «Досках Судьбы», возникает уже не трагическая тень птицы, а скорее, тень Человека, доведённого до последней точки урбанизации и прогресса, словно эти записи ведёт безнадёжный Робинзон на одиноком острове киберпространства в окружении бушующего океана цифрового Апокалипсиса, где -
 
Ветра истончились до атомов,
атомы до пустоты.
Мы на пути в невозможное.
Созреет ли оно к сроку?
«Горизонт событий»
 
где -
 
Нет никаких причин для «завтра»,
нет причин для «вчера». –
 
где -
 
Маленький бегущий человечек застрял в стене косого дождя.
 где -
 
города как чашки Петри
культивирующиеся виды Homo, из семейства
гоминид, вооружены разумом
что может быть страшнее?
«Homo urbanus»
где -
 
Гулко падают идолы.
То ли титаны, то ли тираны.
Но весь трагизм нового эпоса в том, что память Человека, ставшего тенью, всё ещё хранит и трепетно бережёт тень исчезающего прошлого, где:
 
Детство,
таранька дедова,
гвоздичка в горячем песке…
Высохшая травинка,
совершив неудачную попытку взлёта,
неловко улеглась у подножия щербатого камня —
возможно, ветер был ленив,
возможно, просто не был способен родиться.
«Вероятностная модель»
 
Поэзия С. Крюковой афористична и парадоксальна, она стремится к предельной лаконичности, в её стихах от одной до нескольких строк (несмотря на кажущуюся порою эффектную игру слов), сосредоточена серьёзная энергия смыслов, интеллектуальных подтекстов, реминисценций, личного опыта, сталкивающихся больших психологических и эмоциональных драм. Вот несколько образцов такой поэзии С. Крюковой: однострочное стихотворение «космос» - «глубинное одиночество»; «хирургическая оплошность» -«кто-то забыл во мне огонь»; «Будущее» - «Мир без мембран, молитвы на арамейском»; «Продажное время» - Всё на продажу: даже, даже... даже? даже!»; без названий: «Даже в этом городе есть люди»; «Время меня меняет, меня нет...»; «Рубленые лица глазами к небу — будто бы издревле, будто бы навсегда... Бог знает, когда ты перестаёшь Ему молиться»; «Всего-то и нужно было: пройти, возрадоваться, возлюбить»…
Иногда строки С. Крюковой завораживают живой разговорной интонацией, словно есть в ней какая-то необъяснимая тайна:
 
Подойдёшь к вратам, спросят: «Кто твой бог?»,
ответишь настороженно: «А кто спрашивает?
Местность вашу нарисовал Босх…».
«Странно»
Или:
 
В этом мире нет ничего надёжнее неба…
 
Или:
 
Экскурсия по древней Земле имеет коммерческий успех.
Тощая инопланетянка,
брезгливо поджав губы, нарисованные на бесстрастном лице,
направляет указку в нашу сторону:
«Эти двое пожелали остановить мгновение,
посмотрите, что из этого получилось!».
 
Или:
 
Хочешь идти по траве — иди, хочешь любить — люби. Люби!

Даже если сердце твоё собрано по интегральной схеме, даже если оно нано.
(«Космос»)

 Но за всеми парадоксами, культурологическими, книжными и земными образами, за всеми гроздьями метафор, за смешением семантических, стилистических и лексических пластов всегда стоит некий знак предупреждения, знак тревоги, по которому проходит метафизическая граница, столь остро осязаемая Светланой Крюковой, своим творчеством словно посылающей человечеству сигнал опасности. Поэт предупреждает:
 
Строишь ли ты дом в горах, селишься у вулкана...
Однажды она напомнит свой нрав,
наполнит воздух ужасом, виной —
иная реальность.
(«Иная»)
 
И уже совсем трагически и беспощадно предстаёт «иная реальность» в сбывающейся ныне на наших глазах антиутопии, где смесь языков от высоких церковнославянских слов до бытовых выражений и киберсленга не менее страшна, чем описываемый на этом нововавилонском смешении языков сюжете, скорее похожем на новый библейский апокриф:
 грядеши новый сын — зачатый in vitro
выпестованный electronic babysitter
сын, не познавший слов: мать, отец
чурающийся слов: Отчизна, Родина
грядеши новый отрок — погружённый в виртуал:
инфантильная матрица под посев симулякра
грядеши, грядеши! new human:
сотворённый asexual reproduction
исполненный жалости
к человеку-самозарождённому
и будет прекрасен он как последняя модель Singular
шаги же — аки по воде — легки
и воссияет на устах его улыбка Иудушки
(«Singular»)
И тут снова уместно высказывание Ю. Тынянова о поэтике Хлебникова: «Все поэты, даже частично менявшие семантические системы, бывали объявляемы бессмысленными, а потом становились понятными — не сами по себе, а потому что читатели поднимались на их семантическую систему». Кстати, какой бы непривычной и перегруженной не казалась поэтика Светланы Крюковой, поэтесса всё-таки не теряет корневой связи с землёй, с первой реальностью, хранящей остатки тепла и человеческой памяти:
Маленькая родительская вселенная,
солнце — огненный одуванчик.
Однажды облысеет, станет старым,
однажды умрёт совсем.
Со всем, что рядом...
 
В мире замкнутых систем
нет места бесконечности.
 
Но поэзии Светланы Крюковой тесно в мире замкнутых систем, беззаконная её комета рвётся не приживается в «кругу расчисленном светил», в ней живёт тоска по бесконечности. Хотя сердцем поэт понимает, что надо -
 
Быть большим как это небо,
это море, пески и ветер.
Ветер обязательно!
И чтобы девочка в розовом облаке
улыбнулась тебе...
 
Всё остальное несущественно. Иногда надо возвращаться к «маленькой родительской вселенной» в тёплый мир «замкнутых систем», иначе однажды можно не найти обратной дороги из «иной реальности».

Геннадий КРАСНИКОВ — поэт, литературный критик, эссеист, публицист, переводчик; доцент кафедры литературного мастерства Литературного института имени А. М. Горького. Член союза писателей России, секретарь союза писателей России.
ИСКРЫ НА ВЕТРУ

* * *
К центру Земли
осыпаются стрелки песочных часов.
Ветер выводит мелодию песка,
стеклянные звуки — россыпью.
Будут долго водить по пустыне,
пока не полюбишь эти пески,
а как только полюбишь — отнимут.

* * *
Солнечный залив, каменное плато —
высоко улетает душа.
Когда мне снится снег, летящий с неба,
или ветер — я думаю о тебе.
И тебе пели птицы, и тебе было страшно и темно..

* * *
Степные запахи захватывают дом,
когда возвращаешься из странствий.
На этой неоновой планете, где фонари одуванчиками,
одуванчики фонарями — нет места счастливым,
с этого и надо бы начинать, честнее бы.
Неудержимой меткой сорвусь, на парусах
соломенного ветра отправлюсь в небеса,
а если затеряюсь — отзовись на слабый стон
и укажи на ближний странноприимный дом.

* * *
Сосны, звёзды в просветах хвои,
на этой брошенной планете нас двое.
Прикоснёшься к небу невзначай — горячо,
будто нарисованный очаг ожог пропечатал по коже.

* * *
Это похоже на следы крыльев в облаках,
в каждой точке — точки, рассыпающиеся на точки —
серое на сером, белое на белом, чёрное на чёрном...
Я любила бы тебя, если бы ты был дождём.

* * *
Тихие, не различить в темноте, тонкие,
скользят вдоль берега — назови их следами,
а можешь и вовсе не называть.
Ассирийские боги любили своих царей,
даровали им шатры и золото
и красивых женщин даровали.
Женщины рисовали длинные глаза.
Тело пантеры и взгляд, источающий яд...
Чей голос звучит так льстиво,
кто прячется за маской смерти?

* * *
Рубленые лица глазами к небу —
будто бы издревле, будто бы навсегда...
Они простили себя, разобрали своих стариков
и ушли в небо, бредут пыльной дорогой.

* * *
Степные запахи захватывают дом,
когда возвращаешься из странствий.
На этой неоновой планете, где фонари одуванчиками,
одуванчики фонарями — нет места счастливым,
с этого и надо бы начинать, честнее бы...
Неудержимой меткой сорвусь, на парусах
соломенного ветра отправлюсь в небеса,
а если затеряюсь — отзовись на тихий стон
и укажи на ближний странноприимный дом.

* * *
Травинкой в лучах солнца танцует,
дождь вплетается в её волосы.
Заклинатели змей, пожиратели огня твердят:
она — лучшая, мы учимся у неё счастью.

* * *
Говорит: «Ах, какая скука эти ваши слова о любви!» —
смотрит туманными глазами на далёкие облака и тает, тает,
вот уже и сама — облачко пара над чашкой
горячего шоколада... ну, что за счастье!

* * *
Припорошённое пылью окно,
снег январский алмазным настом…
Дремлющий лес бредит призрачным сном,
ты ненароком сливаешься с ним,
ты, вместе с ним дожидаясь весны,
не веришь ни в смерть, ни в ненастье.
Всем до рассвета дожившим,
всем пережившим зиму
ведома тихая радость цвета зелени
и небесной сини...

* * *
Скрипичные сосны, смолистые, кажется — те же,
голос далёкий поёт, безутешен как прежде,
страдает о чём-то совсем невозможном и нужном...
Больно, красиво и больно, поэтому чуждо.

* * *
Обрушь на них это: жёлтые, красные, оранжевые листья —
они умеют красиво умирать, листья.
И ты, лис, лист, неприрученный, неприкаянный,
ты один из них, красиво уходящих, ты — один.

* * *
Целовать в губы каждую уцелевшую развалину,
молиться о ней... мой Киев всё ещё мощён брусчаткой,
медленные ребристые камни ворочаются друг о друга —
огненные бутоны выдают себя за воспоминания,
огненные соцветия цветут во все времена года.

* * *
Сияние сквозь ветви,
женщины, собирающие камни — светятся силуэты.
Они собираются вместе и поют,
голос один на всех — так их услышат.


* * *
Зачем это ветер опять прилетал?
«Пой, лунная дева!» — пою и танцую,
звёздная пыль под ногами,
твой взгляд мне наградой.
«О, царь мой! глаза твои — улыбка Бога.
Твой народ ждёт тебя:
толпы волнуются, воины в нетерпении.
Который век длится эта ночь?
Рассвет только грезится нам, утро всегда далеко.
Ты мой пленник — моими глазами видишь,
моим дыханием ладони согреваешь.
Зачем мне утро, если не для кого петь,
зачем крылья, если некуда лететь...»

ОДЕРЖИМОСТЬ
Не первый год занимаюсь вычислениями —
математический анализ чувств
по движению планет в твоих глазах,
сгоранию птиц в плотных слоях атмосферы...
Регистрируя каждый вздох, каждый взгляд,
вкладывая смысл в бессмысленное бормотание прохожих —
заговорщиков, тайных соглядатаев моего несчастья,
ищу свет к тебе.

* * *
Мяч, брошенный вверх, летит вниз.
Холоден день, призрачен, прозрачен...
Слова твои — слова, что в них?
Немного бы раньше.

* * *
снег за окном
кокон снега комом... так тепло внутри!
эхо катится — покатое такое эхо
свет, свет в уши и больно думать о чём-то
кроме тебя никто не слышит мой снег
венские стулья, герань на окне
часики тикают — так-так
в самом центре пустой комнаты ты
и пустота

* * *
Подует ветер — станешь водой стылой —
дрожь и солнце, солнце и ветер... и больше ничего.
Этот день был нам обещан,
уже слышны твои шаги, когда придумаю себя,
когда мои сны твоими станут, наступит время нас

* * *
Привычка вставать до восхода солнца
делит день надвое.
Медовое время послеполуденного сна,
прорехи в памяти — кто я?
Растерянность — как жить дальше
и ещё темнее к вечеру... как не жить. * * *
Если бы только не этот сезон дождей,
если бы дни становились чуть длиннее.
Говорят, что море выносит куски янтаря,
бреду, озираю пески, но, кажется — зря.

* * *
Зачем это ветер опять прилетал?
«Пой, лунная дева!» — пою и танцую,
звёздная пыль под ногами, твой взгляд мне наградой.
«О, царь мой! глаза твои — улыбка бога.
Твой народ ждёт тебя — толпы волнуются,
воины в нетерпении. Который век длится эта ночь?
Рассвет только грезится нам, утро всегда далеко.
Ты — мой пленник, моими глазами видишь,
моим дыханием ладони согреваешь...
Зачем мне утро, если не для кого петь,
зачем крылья, если некуда лететь».

* * *
в моих глазах всегда найдётся ветер для тебя
снег за окном
кокон снега комом... так тепло внутри!
эхо катится — покатое такое эхо
свет, свет в уши и больно думать о чём-то
кроме тебя никто не слышит мой снег
венские стулья, герань на окне, часики тикают — так-так
в самом центре пустой комнаты ты и пустота
* * *
Беззвучное время, будто говоришь в пустоту,
и она, чёрная, не возвращает звуки.
Тусклая лампа трепещет бабочкой,
распускающей крылья во все возможные направления,
миллионы световых бабочек,
неисчислимое количество бабочек
мечутся внутри гаснущей лампы...

* * *
Рифма выламывается из ткани стиха,
она как торчащие наружу рёбра тощей коровы,
что пасётся на лугу чужих стихов.
Молоко — вот что нужно пить, а не есть корову,
не ешьте корову, пейте её молоко,
когда молоко закончится, и закончатся её дети —
закончатся дети, которых она может/могла бы рожать,
тогда и молоко закончится,
и тогда можно её резать и варить и говорить:
«Ах, какой шулюм наваристый из этой коровы получился,
а была она такой тощей и не рожала уже
и лишь молока капля изредка проступала на её сосках».

__________________
P. S.
Эля сказала: жаль, что я его прочитала,
только на английском могу выразить это чувство,
что-то вроде disturbing.

* * *
Говорит: «Ах, какая скука эти ваши слова о любви!» —
смотрит туманными глазами на далёкие облака и тает, тает.
Вот уже и сама — облачко пара над чашкой горячего шоколада. Ну, что за счастье!
* * *
Слегка раскоса, неулыбчива, стройна —
гранит и ветер — стою на площади,
я — памятник себе.

* * *
Яблоки рассыпаны по полу, дверцы закрытые хлопают...
Она
ведёт себя так, будто собирается жить:
ходить по грязным улицам, целовать нерожденного ребёнка,
водить несуществующие поезда...
Она
отвечает на звонки, ищет бога, находит-убивает бога
и говорит, говорит, а потом вдруг затихает и делает вид, что её нет.

* * *
Привычка вставать до восхода солнца
делит день надвое.
Медовое время послеполуденного сна,
прорехи в памяти — кто я?
Растерянность — как жить дальше
и ещё темнее к вечеру — как не жить.

* * *
Небо в твоей груди ищет новых слов...
Сегодня ничего не получится —
просто лежать и смотреть в облака.
Этот день был нам обещан,
уже слышны твои шаги, когда придумаю себя,
когда мои сны твоими станут, настанет время нас.


* * *
Сияние сквозь ветви,
женщины, собирающие камни — светятся силуэты.
Они собираются вместе и поют,
голос один на всех — так их услышат.

* * *
Выцветшие миражи, парусиновые облака...
Люди такие же птицы, такие же рыбы,
сонно скользящие между кораллами рифов,
если смотреть на людей сквозь прикрытые веки,
можно увидеть, что люди такие же рыбы.

* * *
Травинкой в лучах солнца танцует,
дождь вплетается в её волосы.
Заклинатели змей, пожиратели огня твердят:
она — лучшая, мы учимся у неё счастью.

* * *
Хирургическая оплошность — кто-то забыл во мне огонь.
Бог — он как ветер: пронизывает, нашёптывает листвой...
В безветренную погоду (см. — безбожную) сидит рядом,
листает твою газету.

* * *
Ни одного подорожника, молочай да пырей.
Кажется — ничего нет в окрестностях Иерусалима,
только ровный безбрежный свет — не пройти мимо.

* * *
Сосуществуя с тенями...
Он думал о том, что начинается сезон
и нужно готовить сети, нужно готовиться к свету —
с наступлением света наступает темнота
и уже ничего не найти на берегу.

* * *
Так свистят киты в океане, но где океан и где ты.
Ветер раскачивает конусные лампы,
свет мечется в поисках лица, которое можно изменить,
оживить страхом...

* * *
Рубленые лица глазами к небу —
будто бы издревле, будто бы навсегда.
Они простили себя, разобрали своих стариков
и ушли в небо, бредут пыльной дорогой.

* * *
гадала на свечке, воск на воду лила
восковые пятна стали тучами
из туч молнии вспыхивают
а по ту сторону воды кикиморы
и плещутся над площадью флаги чёрные
кто в степи бродит, места себе не находит,
кто стучит в ворота, хохочет?..
у него за спиной ведьма с белыми волосами
не буду гадать, воск на воду лить,
не буду вглядываться в бездну чёрную
свечку брошу в печь,
а на ворота – замок новый – кованый
не стучи, леший и ведьму свою уводи

* * *
Ветер раскачивает конусные лампы,
свет мечется в поисках лица,
которое можно изменить, оживить страхом...
Бог — он как ветер: пронизывает, нашёптывает листвой.
В безветренную погоду (см. — безбожную)
сидит рядом, листает твою газету.

* * *
И тысячи лет ничего не изменят
в зелёном сообществе трав.

* * *
оставь им песок — они выстроят города из песка
оставь воздух — выстроят из воздуха...
оставь им одни звёзды!

* * *
Яблоки рассыпаны по полу,
дверцы закрытые хлопают.
Она ведёт себя так,
будто собирается жить:
ходить по грязным улицам,
целовать нерожденного ребёнка,
водить несуществующие поезда...
Она отвечает на звонки, ищет бога,
находит, убивает бога и говорит, говорит,
а потом вдруг затихает и делает вид, что её нет.

ПОТЕРЯННЫЕ ОБЛАКА

ПОТЕРЯННЫЕ ОБЛАКА
Роняя лепестки, вечер налегке спускается к морю,
где само время — окаменелость прошлой секунды.
Уплыть на лодке в дали,
где в тёмных глубинах мокнут рыбы,
где глаза старцев вглядываются в бесконечность,
где холодно и зябко, но так близко к небу —
потерянные облака плывут сквозь туманное время,
потерянное время таится в облаках.

* * *
«Птицы, улетающие на юг, правы-правы...» —
покачиваются на ветру жухлые травы.
Лязг поднимаемой якорной цепи, эхо по воде.
Невыносимо долго длится вдох,
вдруг ставшее ненужным, тело...
А в далёких песках караваны, караваны
и покачиваются в сёдлах ленивые седоки.

* * *
Вхожу в холодные зеркала, ищу тебя,
но лишь отражения вижу.
Я расчёсываю свои волосы, свои длинные волосы,
тысячи лиц смотрят на меня, мои руки легки.
Тысячи моих лиц смотрят мне вслед,
когда иду к тебе — всё это разные зеркала.
Ходила как вода за тобой, следом ходила ненужная,
пока рекой не стала. Гляжусь в речную гладь —
зеркальные нити вплетаются в мои волосы,
золотые корни овивают меня, уносят на запад,
уносят на юг, но всякий раз вздыхаю у той же реки.
Мне бы уйти к тебе и не возвращаться,
следить за медленным течением,
сплетать волосы жгутом и ждать, когда запоёт птица.

* * *
Вдохнёшь жизнь и не хочешь её отпускать.
А ничего и не было произнесено, проронено,
несбывшееся и ныне между нами.
Забываешь, замалчиваешь,
а оно не прячется — кричит о себе.
Не изменить это ни людям, ни Богу,
так и будешь ходить вокруг себя, искать выход.
Девочка, странная девочка,
твои слёзы выплакал дождь — иди домой.

* * *
Сокровища тишины... будто камни под водой.
Бесконечная тишина в глубине неба,
звуки тают, не пройдя и середины пути.
О, тень моя! Плыви в вышине, где тихо и тайно.
Тени тянутся за реку, за небо — вечность,
как обещание жизни. Всё прощает миру душа,
нет больше тьмы и боли больше нет!
Ты — небо, плывущее само в себе,
безымянное дерево, растущее посреди тишины...

* * *
Иное небо, бабочки иные — набросок копииста.
Перебираю камни, вслушиваюсь: «Далеко ли ещё?» —
ветер подхватывает слова, бросает в небо,
то осыпается лунными осколками...
Если бы знал, что мне снится, не отпускал бы меня одну.

* * *
Тени хищных птиц, вопиющее осеннее солнце,
в камнях палеолита следы —
будто кто-то только что прошёл, только что жил.

* * *
По полу рассыпаны розовые лепестки...
Из двери в дверь по длинному коридору,
сердце колотится, свет в лицо и не убежать —
везде это сердце, бежит с тобой по коридорам.
Замени моё сердце — на ветер!

* * *
В каждой волне — мысль, читающий волны
может рассказать, о чём думает море
и может быть даже... небо.
Нарисуем море — оно не будет глубоким,
не будет холодным. Должно появиться море,
чтобы из него вышла Афродита.

* * *
Когда улетают бабочки,
ветер становится пустым и холодным...
Иду неспешно, перелистывая даты,
листва наперегонки с временем.
Нарисовать дом, сад и солнце —
большое жёлтое пятно
на нежно-голубом фоне и ждать,
когда прилетят птицы.

* * *
Тихое, даже временем не назовёшь.
Белые камни — альбиносы среди иных камней,
их тела младенчески мягки.
Внутри камня медленные течения снов
сливаются с птичьими голосами.
Кто я, откуда? В памяти только солнце.

* * *
Прозрачное как солнце твоё лицо.
Бабочка казалась невесомой,
пока не ударилась о камень стекла,
сердце моё — бабочка на стеклянном ветру.

Лети над каменистой землёй,
над горизонтальной поверхностью моря,
где-то далеко под меренговым* солнцем
мечутся зелёные тени трав.

Меренговый* — связанный, соотносящийся по значению с существительным меренга — (фр. baiser — поцелуй; фр. meringue — меренга), цвета безе.

* * *
Ты — есть!
Если по морю,
то это сразу за горизонтом,
если посуху...
В придуманном нами мире туман,
вымышленные имена на запястьях.
Читаю твоё имя,
проговариваю вслух — мне нравится.
Да, был такой царь в Древнем Египте.
Нет! мудрец в Древнем Риме. Древнем мире.
Моё имя неизменно,
начинается на «Э» и не заканчивается;
на мне серая туника в тон туману, лёгкие сандалии —
здесь можно ходить босиком и не бояться змей...
А яблоки я не люблю.

* * *
Боялась зеркал и напрасно —
всё те же глаза у моих отражений. Непросто
переносить пространство из секунды в секунду,
чтобы не сломалось, не застряло в дверном проёме!
Зеркало старого шкафа хранит в амальгаме
девочку-подростка с золотыми как осень глазами.
ВРЕМЯ ПРЕВРАЩЕНИЯ ЛИСТЬЕВ В БАБОЧЕК
Пламя осеннего ветра — листва взлетела.
И ты, мой попутный ветер и попутные птицы,
мы так устали — нас долго держали в неволе.
Вот так идти бы, идти, пока не закончится осень.
У бабочки нет крыльев, лишь ветер и трепет,
бабочки нет — это лист, сорванный ветром, светотень...

МОЙ КОРАЛЛОВЫЙ СОН
Уносимые на илистое дно
тонут тени в сумраке реки.
Солнце поворачивается к цветам,
цветы к солнцу,
птицы летят дорогами ветра.
Всё было как-то иначе
и где, не вспомнить,
я — ветер
и была им, когда и не знала,
что звуки, падающие в моё сердце
слышны лишь мне...

И эта трава под серыми небесами
и птицы, улетающие всё дальше,
впали в беспамятство.
Лес и лист, трепещущий на ветру,
со мной заодно.
Деревья поскрипывают,
шелестят листвой
и слышится во всём этом человеческое,
тихое.
Каждый звук в смертной тишине
сам по себе, каждый вздох.
Записывая сны на белой бумаге,
кожей запоминая ветер,
жду чего-то...
Всё, что гудит пчелиным роем —
мимо-мимо
и я уже далеко ото всех,
так далеко!

Запах чайной розы
и уже по-иному видится жизнь:
пригород ветхий, грязные лавочки,
луна в высоком небе Куинджи.
Мир мгновенно меняется
и невольно думаешь о ветре,
как о человеке воли —
суровом и непреклонном...
И где-то рядом Пушкин
смотрит ему прямо в глаза.

* * *
Эта тишина не отсюда...
Божественное происхождение рек и трав,
тишины над водой — в каждом шорохе, всплеске каждом
незримое Присутствие.

* * *
Выцветший луг, солнце едва видно —
обратная сторона холста...
То, что не стало цветами — пылью легло под ногами;
то, что не стало музыкой — растворилось в пустоте.

ВАРИАНТЫ ЖЕНСКОГО ОДИНОЧЕСТВА
Смерть непоправима, остальное растворяется дождём.
В замерзающей вселенной мерцает моя любовь,
звенящее небо роняет ноты пустоты —
собираю драгоценные подарки в сердце.
Она подошла к задёрнутому окну, распахнула шторы —
так птицы взмахивают крыльями и улетают.
Время — это дождь, падающий с небес,
подставляю лицо, ладони — капли тикают, тихие.
Смутные видения людей —
за долгие годы их жесты стали роем,
изредка затухающим звуком...
Одинокая женщина (её годы меняются, лица грустнеют)
всё понимает обо мне —
в моих силах помиловать её и отпустить в небо.
Птица вылетает из ало-голубого заката... чайка?
Это пятно на стекле похоже на солнце.

Тяжёлое солнце (оранжевое, искривлённое)
боком валилось на горизонт;
из тумана, выщербленными гранями — валуны,
путь их далёк, шаткой походкой к морю...
терпеливые богатыри.

Я помню то, что помнить невозможно:
воробей в прошлогоднем кусте анемонов,
запах пыли — пряный, волнующий.
Алхимия элементов — павшая листва вызревает в лучах,
превращаясь в дух раннего лета.

Носить серебро на пальцах,
украдкой оглядывать себя в случайных зеркалах —
он умеет разгонять облака и говорить на китайском,
как мне не любить его?
Куплю себе алые гладиолусы, поставлю в напольную вазу.
Наши дни — свитками в невесомости времени,
достаю их, перечитываю.
Улыбнёшься мне через время — отвечу полуулыбкой.
Подрагивают отражения облаков, камни меняют форму...
* * *
Решишься жить,
а уже зима и птицы в далёких краях.
В сердце моём не было счастья —
это ветер пролетал мимо и задел прядь волос,
это твоя рука коснулась моей и стало светло и понятно.
Следить отсутствующим взглядом
за тонко осыпающимися песчинками, думать о нас.
Всему виной гроза,
сказанное тобой можно отпустить на волю —
это дождь говорил твоими словами,
это молнии врезались в моё сердце...

* * *
Нужно бы жить медленнее...
Нам ли, летящим на свет, думать о вечном,
петь о любви и сжигать страницы нечитаных книг —
мы выйдем в солнце нагими
и будет ветер петь нам прощальные песни.
А когда всё закончится, они вспомнят о нас и скажут —
нам так жаль, что они не жили,
нам жаль, что у них ничего не случилось —
нас ждёт солнце, и мы будем лететь на свет,
мы будем сжигать страницы нечитаных Библий,
мы будем жить вечно.

* * *
Бытие, вырастающее из небытия,
неоспоримость существования бабочки.
У этой мелодии сердце цвета распаханного чернозёма,
аромат её тревожен... сколько сегодня собрано душ?
Шаги мои всё тяжелее, звуки, тающие в глубине неба,
прорастают травами, цветами.
Скальные породы ненависти, стучат клапаны,
перегрелась жизнь и смерть, такая ласковая: не живи!
Это так просто — не жить... у тишины крылья бабочки,
бесконечное эхо, после всего останется
совершенная тишина.

ИНТЕРАКТИВНОЕ НЕБО

ДОМ ИЗО ЛЬДА
И будет день, я постучу в каждый дом
и каждый дом отзовётся во мне
тоской — случайно — как всплеск подо льдом,
и в доме каждом привидится свет в глубине.

И будет ночь, я закричу подо льдом,
что белый свет лишь привиделся мне.
Вздрогнут призраки в доме пустом,
да растревоженный свет уползёт по стене.

* * *
Маленькая родительская вселенная,
солнце — огненный одуванчик.
Однажды облысеет, станет старым,
однажды умрёт совсем… со всем, что рядом.
В мире замкнутых систем нет места бесконечности.

* * *
Шорох осоки, лодка влетела в заводь,
старый рыбак спит, улыбается солнцу —
осенью дни коротки.
Утлая лодка застряла в сетях неба, трепещет рыбкой.
Гиблая заводь шуршит — осторожная вечность.

* * *
В мирах, ещё не созданных богами,
именно сейчас по улицам космическим
женщины тяжёлые с кувшинами на головах —
в складках порфир сияют иные вселенные…
Ещё когда была ты точкой, зерном пространства
и пыльный ветер пеленал твои просторы,
от всех иных ты отличалась постоянством,
моя планета, мой благословенный дом!

* * *
Чистый лист песка, бунтующее море
не оставляет следов — письмена, города...
Монументальный мальчик — лицо в профиль,
чёлка волной, движение против;
время, застывшее в камне, ностальгический вечер.
Это такая игра — лукавый ветер
откуда-то издалека приносит вести,
ты слушаешь, делаешь вид, что не понимаешь,
но...
Монументальный мальчик — лицо в профиль;
беседка, ступени к морю, ветер против;
время, застывшее камнем, волной смыто.
Чистый лист песка.

* * *
Всего лишь птица в ветвях вселенского дуба,
невесома, несущественна витаю между «всем и ничто»,
ставшая песнею трав — склонись надо мною, услышь...
Ставшая твердью, огнём, молитвой.
Ещё не вычисленная Вселенной, неопознанная
пребываю в небытии — великая, ничтожная.
Сквозь меня мелькают волны, грохочут частицы,
даже время сквозь меня... меня нет.
* * *
Каждому бы — тихое озеро,
светлая осень и небо в полнеба.
Скажешь, мало?
Хватило вполне бы для счастья,
но на всех не хватает
светлых небес, озёр в полнеба,
да что там озёр, не хватает хлеба...

* * *
Крестьянские мысли пахнут хлебом, цветами Гоше*,
Ладони в трещинах, лица в ладони спрятаны.
Любовь вверить Богу — единой вселенской душе,
себе веру — мы крошки, мы капельки... атомы.
__________
*Цветы Гоше — георгины.

* * *

Расстелем постель, уляжемся спать,
точно весенний луг — кровать;
будто бы корни, трав побеги — наши уставшие ноги;
словно бы небо, полное неги для многих.
Если павших цветов пыльца — перина уставшему телу,
небо, что тканью лоскутной звездится, нам стелют?
Выйди в луг за стеной, «Гой еси!» —
всюду даль, глубина — Пространство,
тихо-тихонько произнеси: «Господи, здравствуй!»

МИРАКЛЬ

Город — вместилище чада, ловцы человеков
жадно считают стекающий с пальцев улов.
Медно-лиловое солнце медленной каплей по небу,
некто на котурнах стоит в забытьи, жест в сторону зрителя:
«Знаете ли вы? — Знаем, знаем!
— Видели ли вы? — Видели, видели...»
О сумрак миндалевидных глаз, поволока, миракль
придёшь ли слушать песни на закате?
Я буду петь только тебе.
Прибитая дождём пыль, разнотравье,
в каждой травинке — каждой! благодать,
неистребимое желание быть...
Ты рядом, в небе твоём птицам моим легко парить.

* * *
Быть большим как это небо, это море, пески и ветер...
Ветер обязательно!
И чтобы девочка в розовом облаке улыбнулась тебе,
всё остальное несущественно.

РОДСТВО
Где я, где ветер, где то солнце, что было вчера?
Нет никаких причин для «завтра»,
нет причин для «вчера».
Робкие девочки превращаются в грустных женщин
и плывут, плывут по ветру...
Сращиваясь с ветром, позабудь обо всём.

НЕТВАРНЫЙ СВЕТ
Когда бот станет богом, душа — ношей —
кодексом, файлом... папкой!
И за каждым сервером духом падкий юзер
свято уверует: «я — Бог!»,
неизреченных глаголов ноль бит перевесит
бесшабашную спесь бесью.


* * *
Сурово и просто, горизонтальную линию
ливни вымыли, тишина, слово вымолви и она...
Сердоликовой точкой — солнце в строке заката,
по водной глади дают кино,
за кадром кадр — жизнь, не чья-то — твоя.

* * *
В этом стихотворении речь шла о звуке,
ставшем насекомым, - он бился в кубе комнаты,
вырвался на озеро следующего стихотворения,
сломал одну размерность и растворился
в квадрате тишины.

ХРУПКОЕ
Чудеса вершатся в тишине.
шаг за шагом, ближе, ещё ближе...
Тайна так пуглива и тиха!
Прикоснусь дыханием, слегка
проведу по контуру, немного
расскажу ей о себе, пока
не приблизится, доверчиво протянет
ветвь еловую, реснички серебра
столь хрупки — пока, пока, пока...
Мне бы на кончиках пальцев
небо носить научиться.

* * *
Детство, таранька дедова, гвоздичка в горячем песке…
Высохшая травинка, совершив неудачную попытку взлёта,
неловко улеглась у подножия щербатого камня —
возможно, ветер был ленив,
возможно, просто не был способен родиться.
Время, которого нет, неизменное время,
ты — невидимое ушко невидимой иглы.
Скользящий сквозь тебя субатомный мир
волной световой из небытия в небытие…
Быть светом, быть волной, быть частицей в жерле джерела.
______________
Джерело — родник.

* * *
Шила матушка одеяльце лоскутное
сыночку малому, под лампадкой спину гнула.
Мужу-пьянице соленьями сладкими,
пирогами травяными угождала.
А заутрене-то не в храм — в поле-полюшко,
а сыночек-то дома сам, горе-горюшко...
Рай нищих — весенний луг,
прими нас, бездомных, безрадостных.
Твой неприхотливый уют сладостен.

HOMO URBANUS
Города как чашки Петри,
культивирующиеся виды Homo
из семейства гоминид
вооружены разумом,
что может быть страшнее?

* * *
Небо — это море во взвешенном состоянии,
запрокинь голову и пей разреженную синь.
Чувствуешь? Всё шире, шире простор внутри,
теперь без крыльев не обойтись!..

* * *
Эти птицы они такие...
Я не знаю, как описать —
неземные что ли, большие
и совсем не умеют летать.

Далеко ли до Кассиопеи?
Что нам Ницца, Калькутта, Париж...
Эти птицы нам в детстве пели,
да, похоже, но всё же — не стриж.
(Не стрижи!)

Ты идёшь, под ногами пепел,
может, ветер его надул?
Дверь на крышу срывается с петель,
затихает уличный гул.

Сам не знаешь, откуда слышишь
эти тихие голоса
и поёшь на железной крыше
в заколоченные небеса.

* * *
Весна, о которую можно разбиться,
если с разбега в полынью солнца,
если в половине пятого выйти —
птицы-птицы-птицы... соло.
Никого, только бомж собирает
отгоревшее солнце окурков,
только ветер на веточках мая
завивает зелёные кудри.

* * *
Постепенное погружение в чистоту листа,
постижение вертикали tabula rasa,
ab absurdo — глубина или высота?..
Аэродинамическое постоянство.
По краям окоёма ставший привычным дом,
но уже трясёт — турбулентность, смешение красок...
Бесконечное расстояние «от и до» —
отпускаю себя в эфемерное пространство.

* * *
Танцуй, небесная! В тебе жизни на всех вдоволь.
Вот-вот и они поднимутся на своих мягких ногах,
воскликнут: «Вот то-то же!», а ты ускользнёшь вверх,
будто и не было тебя, будто только они были.

* * *
Далеко ли, близко... где-то — не со мной,
ты идёшь, насвистывая, по мостовой,
ты идёшь, поигрывая тросточкой в руке,
пролетает мимо ямщик на облучке…
Ты меня не видишь — через сотню лет
пристально, неистово гляжу тебе вослед.

ХАНАМИ
О сиятельнейшее из времён!
Расцвела, распустилась дивная сидарэдзакура.
Только это и важно, только это одно и имеет значение.
Думай обо мне! Нежность твоя — море,
волной вишнёвой к желанному берегу бегу.

* * *
Ветра истончились до атомов, атомы до пустоты...
Мы на пути в невозможное! Созреет ли оно к сроку?

ДЕНЬ БАБОЧЕК
Вначале они кажутся разными —
торжество индивидуальности и полиморфии,
но вскоре одним неделимым
гипермногоцветным интеллектуальным целым.
Циклическая переадресация:
от крыла до крыла — один пиксель пустоты.
Я всё ещё здесь, будто не улетала
и синие солнца мне кожу не жгли,
и не погибали в пути корабли
под шквалом летящего в сердце металла.
Платье — голубого сияния, туфельки цвета росы,
любишь меня? люблю, а ты...
Даже если световые разделяют расстояния,
я дотронусь до тебя — ощути моё касание.

* * *
Подойдёшь к вратам, спросят: «Кто твой Бог?»,
ответишь настороженно: «А кто спрашивает?
Местность вашу нарисовал Босх, запахи странные.
Ангелы чудятся рядом: лёгкие, злые...
А те, что смотрят им в спину криво,
глаза в задумчивости опуская, идут себе мимо...
и это странно. Неужто видится им,
как пробиваются крылья ангельские сквозь тонкие ткани?
Неужто мнится, что неземные шествуют рядом тайно.
Господи, да это же «та» местность, химмельшафт!
Небесный ландшафт. Крылатость как признак,
крылатость как бездна... а что, если так?

ДЛЯ БОТОВ И ЛЮДЕЙ
Интерактивное небо, звёздочки — точки, звёзточки!
Луна — enter, солнце — delete…
Замри! вот-вот свершится чудо.

Море стекла, живое стекло, бунтующее…
Оказывается, можно вот так кричать,
можно подарить себя неуёмному морю и остаться в живых.
Голубоглазых небес акварельные дали, тишина…
В раю всегда май, божественный ветер
листает страницы дерев. Чья-то смерть?
Это как если бы в соседнем помещении погас свет —
стало немного темнее, но не столь важно;
стало немного страшнее, но… не сейчас.
Толкователи моей жизни сошлись на энтимеме:
«Неразумно! Была ли она человеком?
Человеком ли она была...»
Казусная система, написанная на ассемблере,
скомпилированная на базе естественных мнемоник,
— нео-гомункул.
Они хотели назвать нашу любовь великой,
присвоить ей лизгольдерный номер
и разместить в музее любви,
но появился скептик и стал задавать вопросы:

«В чём величие этой любви, спрашиваю вас?»
Переглянувшись, толкователи выстроились
в совещательную композицию.
Я вижу как в глубинах ментальных матриц,
заключённых в органические тела
происходят процессы повышенного метаболизма,
как нули чередуются единицами,
вот-вот будет сформирован пакет…
«Довольно!» — останавливаю я их.
«Нет ни одного признака по которому можно было бы
обозначить нашу любовь как «великая»:
никто не умер, никто не воскрес, просто… the Quest».
Хочешь идти по траве — иди, хочешь любить — люби.
Люби! даже если сердце твоё собрано
по интегральной схеме, даже если оно нано.

Росинка в траве, ещё и ещё…
в каждой — своё солнце — тяжёлое, зрелое.
Иные росинки с привкусом дейтерия, иные — счастья,
а в этой подсолнух Винсента или туманность Кольцо,
или… нано-вселенная.
Не свести к одному Богу моих сомнений.

РЕЛИКТОВЫЙ СНЕГ

РЕЛИКТОВЫЙ СНЕГ

Интерактивная поэма*

Часть I. Двое

Будто солнце изъяли — дыра зияет,
чёрная — ширится,
щерится.
Они выходили на берег,
приставляли полый сосуд к уху
и слушали музыку.
Монотонная, она витала вовне —
волна на волне,
вобрав реликтовый шелест*,
ядерный гул...

Потерялась среди живых —
шаги мои в пустоту.
Из ночных глубин,
из зеркальных валунов
вырастают слюдяные рыбы
и уходят за горизонт —
безмолвие как истина*,
истина как стена.

Он рисовал дождь, отяжелевшие цветы, ветер рисовал,
однажды нарисовал её.
Она сказала: «Жаль, не взлетят птицы —
дали стали голубым пламенем, незачем улетать...»

Иногда плачу, будто потеряла твой взгляд,
просыпаюсь и вижу — в сердце он.
Между мной и тобой — свет! Немерено измерение сна...
В твоих снах я невесома и бестелесна,
мои чёрные глаза видятся тебе прозрачными,
птицы с моих рук никогда не взлетают.
Дай мне имя — золотое, с россыпью самоцветов,
робко буду шептать его мимолётному ветру.

Ты всегда ко мне спиной, занавеси невесомые — по ветру,
обещание нежности. Я не люблю, на птичьем языке
душа не говорит, не улетает в миры иные,
в нарисованные дали не шлёт послания, молчит.
Расскажи мне о море, солёный ветер до меня долетает —
высушенный, выбеленный. Идти вдоль берега,
смотреть на волны сияющими глазами, оплакивая себя.
Выучить наизусть сто пятьдесят псалмов
прибрежного ветра.

Звёзды, ставшие шёпотом, словами,
падают в чуждую землю и прорастают —
становятся деревьями, становятся плодами.
Слышишь шелест — листья, шаги, секунды...
Я давно уже здесь,
чёрные птицы чёрными стрелами —
свобода стремительна и пьяна.
Придёшь ли слушать песни на закате?
Я буду петь только тебе.
Повстречались во сне, где скалистые гряды
подпирают собой молчаливые небеса
и хтоническим взглядом реликтовые леса
провожают бредущих...
Все голоса, что звучали во тьме,
что будут звучать, все скрипки —
один вздох над бездной безвременья.
Где-то в неизвестной
пространственно-временной координате
мы вглядываемся друг в друга —
время*опадает лепестками, стремится к нулю,
стремится к бесконечности...
Только ты — музыка.

Сны твои туманны и небрежны — не различить дна.
Вероятности — шепчущими дюнами,
ускользающим горизонтом в глазах утопающего.
Плыви, утопленник,
созерцай отблески сумеречного сознания!
Недвижное твоё тело отыщут и достанут из него музыку.

Каждой птице дарован голос, каждой капле — сияние,
если перестаёшь быть...
То, отчего оседает небо; то, отчего высыхают реки;
то, отчего непреклонное время становится ветхим,
не коснётся наших запястий.
Ты — рядом, в небе твоём птицам моим легко парить.


Интерактивная поэма* — история двух влюблённых, преодолевших тысячелетия, всё ещё разделяющие их. Однажды поэма изменила направление на обратное, рассыпалась сегментами идей и стала генерировать себя в бесконечной фрактальной вариативности, приобретя черты интерактива.
Реликтовый шелест* — остаточное эхо Большого взрыва. Нет прошедшего времени как нет прошедшего пространства.
Истина* — истина и есть та стена, за которой непознаваемое.
Время* трёхмерно — пространство линейно, время линейно — пространство трёхмерно.

Часть II. Город

Будто рыбы плыть перестали, реки течь,
застывшее небо навсегда.
Стоишь на том берегу, зовёшь меня — иди! иди...
мне никогда не перейти этой реки.
Упокоенный, тишь да зыбь,
город под городом — тень Эреба,
осыпается грунт под ногами,
лачуги выщерблены сапогами...
Здесь даже солнце — кристаллом льда,
впечатано в подобие неба,
солнце — не солнце — ледяная звезда
в победитовых недрах.

Сотканы светом и пустотой, мы — соты пустоты.
Далеко от тебя, далеко от себя — где я?
Шёпоты позёмкой близятся.
Надменная, будто жизни мне больше обещано,
брожу — тенью меж горожан:
гибкая вакханка подаётся воину —
ему обещана тайная встреча,
усталый гончар любуется кувшином,
виноградные лозы тяжелы...
Кто-то высек в камне: «Ты не поймёшь!»

Среди теней встречаются слепые:
сказитель мелькает за тенями путников —
вот-вот послышится громкий смех;
оборванные калики цепляются за твои одежды.
Люди — элементарные частицы зла.

С какой ни иди стороны — стены.
Ходишь вокруг, ходишь, стены вокруг, стены.
Ходишь вокруг стены, вокруг ходишь —
время, спрессованное в этой стене,
оживает в твоём дыхании.
Эти тени из камня, эти стоны из камня —
фантомами стены.
Тайные связи камней и теней...
Камни что-то знают о времени!

Издревле тени в стены вплетались
прожилками обсидиановыми,
в сумерках контуры оживают, торопятся жить.
Мёртвые лица улыбаются мёртвому солнцу,
капли нездешнего света дрожат на ресницах,
тревожатся ветром.

Для ожидающих рассвета нет времён года.
Небо у ног голубым песком, перистыми волнами.
Зачем это счастье, если мы — узники янтарного времени
и не родились, мы были здесь навсегда...
Время пульсирует, каждый миг — начало и конец,
неразделимы они. Мы вдвоём у водоёма,
птицы беспечные сами по себе — не для нас
и мы не для них. Сейчас повернёшься,
посмотришь на меня удивлённо: «Ты ли это?»...
Каждое мгновение множится памятью — было, есть, будет?
Мы можем говорить, будто времени вовсе нет,
можем молчать.
Вечность — неисчисляемое существительное.
Звонко падают капли в сонную тишину.
Говори: «Люблю!» и бросай цветы в воду.
Ты — река, протекающая сквозь меня,
рассеянное сияние, берег...
Научившийся рисовать ветер может рисовать птиц.
Льётся между пальцев небо — тихое, золотое.
Не так ли тих Стикс?
К солнцу приближайся с закрытыми глазами.

Часть III. Реликтовый шелест

Странная музыка издалека,
очарованное ожидание, чудо — они смотрят вдаль...
Твоя душа представляется мне то далёким облаком,
то ветром, кочующим за моей беспечной душой —
ничем не связаны наши души, но почему такое счастье?

Совсем не обязательно,
чтобы в одном регистре звучали наши слова,
как ручей вторит грому в весенней роще,
так солнце звенит в пении сверчка —
наши голоса неразличимы.

Принимаю тебя, мир!
Пение караванного погонщика о том же...
Я — караванный погонщик туч,
я спокойна и величава.
И вновь ливень, деревенские звуки, бессюжетность —
ничем не связана эта гроза с пением сверчка,
но почему такое счастье? Сквозь века
тянутся наши руки, соприкасаются...
О, солнце! Звуки неведомых небес,
запах розы и сандала среди угасающих лучей.