Двери и пороги. Социальные животные

Социальные животные

Если вы думаете, что эта история об ужасах, или о битвах с монстрами, или, может, о дружбе или вражде, или о том, как сделать пародию на сериал «Сверхъестественное» и не подать виду, вы ошибаетесь. Эта история о социальных животных. Она начинается с меня, с социального животного, которое пришло убивать других социальных животных. Начинать историю с себя – не эгоцентризм, не обманывайтесь. Это естественный ход событий: все истории начинаются с рассказчика. Так что она начинается с меня, стоящего в окружении разваливающихся стен и подсвечивающего фонариком нечто несообразное, чуждое нашему миру, но всё же живущее в нём.
Существо тихо взвизгивает. Свет фонаря, впечатывающийся в морду, заставляет монстра скривиться, зажмурить все три чёрных глаза и подтянуть хоботок к складчатой жирной груди цвета обескровленной свинины. Когти, больше напоминающие серпы, насаженные на сардельки пальцев, царапают воздух. Похоже, оно растерялось, как человек, открывший шкаф и вместо пальто обнаруживший там бабайку из полузабытых сказок бабушки, и, как этот самый человек вот-вот должно прийти в себя и заорать. Ждать, пока оно оклемается, нет ни смысла, ни желания. Не смотря на то, что упыри, как величала этих существ Татьяна Игнатьевна, кажутся неповоротливыми бочками на коротких лапках, двигаться они, при острой необходимости, могут быстро. Слишком быстро, чтоб вот так рисковать. Палец впечатывается в курок. Тетива арбалета тихонько тренькает.
Одно из немногих преимуществ метательного оружия – беззвучность. На нашей охоте, как любила говорить Татьяна Игнатьевна, шумят или идиоты, или будущие покойники, что суть одно и то же. Когда-то я даже с ней спорил, приводя бесчисленные аргументы в пользу того, чтоб обзавестись пистолетом. Теперь я уже не спорю. Нет желания и сил. Правда, пистолетом я всё же обзавёлся и как последний дурак не взял его с собой. Почему? Скоро расскажу.
Болт входит в упыря легко, пронзая то место, где вытянутая безухая голова переходит в круглые плечи. Существо таращится на меня с обидой и непониманием, а потом падает. Из зубастой пасти твари вырвается тенью нерождённого крика короткий скрипучий вздох. Под тушей стремительно набухает лужа синеватой крови. Рядом с лестницей, ведущей в котельную заброшенного детского сада виснет острый запах, смешиваясь с вонью плесени, подгнивших досок, разлагающихся тел и испражнений.
Не отводя взгляда от темноты, я перезаряжаю арбалет, действуя в основном на ощупь. Довольно глупо с моей стороны. Упыри, в отличие от людей, прекрасно видят в темноте. В обычной ситуации мне следовало бы прийти рано утром, когда стая мирно спит, и просто поджечь заброшку. Однако сейчас меня толкает вперёд не чувство долга, и даже не пристальный взгляд Татьяны Игнатьевны, который я чувствую затылком каждый раз, когда задаюсь вопросом, а на кой, собственно, это всё. Нет, сегодня особый случай. Сегодня я не собираюсь безжалостно выжигать до основания логово мерзких тварей с тварями вместе. Сейчас мне нужно только то, из чего выстроила гнездо их матка.
Не верьте легендам. Не верьте фильмам. И ни в коем случае не верьте Стокеру или Эн Райс. Упыри не превращаются в летучих мышей, волков или туман, не спят в могилах, не светятся на солнце и уж точно не заражают людей укусом. Если не считать скорости, огромных зубов и социального устройства, никаких сверхспособностей у них нет. Да и это скорее не сверхспособности, а просто особенности. Что касается размножения, могу, с ответственностью человека, уничтожившего два гнезда, сказать: они яйцекладущие. Социальное устройство упырей напоминает таковое у муравьёв, пчёл, или, если угодно, ксеноморфов из небезызвестного фильма. Упыри-рабочие, вроде того, который сейчас подыхает на полу, поддерживают гнездовье в относительно жилом – по меркам упырей, конечно – состоянии. Они оттаскивают непригодные для строительства останки жертв подальше от места своего обитания, латают вязкой слюной дыры в стенах и ухаживают за молодняком. Упыри-солдаты – впрочем, их уместней называть охотниками – ловят то, чем можно накормить других членов улья. У упырей нет особых пищевых пристрастий, вопреки истории того же Стокера. Годится всё, в чём достаточно белка, так что кормом становится то, что не может от упыря удрать. И чаще всего не могут удрать как раз люди. Как по мне, вина за это лежит скорее на человечестве в целом и каждом человеке предпочёвшем фаст-фуд утренней пробежке в частности, но кто я собственно такой, чтоб осуждать. А ещё у упырей есть матка. Глава клана, существо, бесконечно занимающееся воспроизводством новых тварей, большую половину из которых, впрочем, она сама и съедает, так и не дав им вылупиться из яиц.
Воздух легко колеблется. В темноте раздаются мягкие и быстрые шаги. Я мысленно ругаюсь. Как правило, на ночь весь улей дружно выходит на охоту, оставив матку на попечение пары рабочих, один из которых постоянно остаётся при своей королеве и её выводке, блюя в глотки новорождённых упырят питательной субстанцией и перекладывая яйца с места на место. И это не разумное осознанное решение, которое можно изменить в любой момент. Упыри – животные, они руководствуются инстинктами, а инстинкт – это нечто непреодолимое. Следовательно, тут не два рабочих.
Не дожидаясь броска, я вскидываю арбалет. Луч фонаря отплясывает по голой стене, выхватывая из темноты сломанный детский стульчик, пару досок и припорошенные пылью бутылочки из-под боярышника. Не трудно догадаться, куда исчезли те, кто вздумал этот боярышник здесь распивать. Я озираюсь по сторонам. Белое пятно света хаотично мечется по полу и по стенам. Затем раздаётся почти мелодичный свист. Упыри, как говорила Татьяна Игнатьевна, как коты, сообщают своим собратьям о местоположении добычи, прежде чем напасть. Я вскидываю арбалет к источнику звука, метя в потолок и, мысленно матерясь, вдавливаю курок. Чёрный упырь-охотник ловко спрыгивает на пол, приземляясь на тонкие длинные конечности. Болт чиркает по облупившейся штукатурке. Всё что мне остаётся – уже в который раз мысленно выругаться. Охотник прыгает на меня, и я рефлекторно изо всех сил наотмашь бью его арбалетом по плоской, лишённой каких-либо черт морде. Стекло фонарика трещит, однако фонарик работать не перестаёт. Упырь застывает на короткое мгновение, покачиваясь на конечностях, которые выглядят так, словно некий пьяный всетворец, проводя первые эксперименты по лепке прототипа человека, впихнул в них пару лишних суставов. Он снова прыгает, прижимая меня к полу всей своей массой. Когти распарывают дешёвую китайскую куртку, футболку и погружаются в плоть. Больно до того, что слёзы наворачиваются на глаза. Арбалет падает на пол, фонарик перестаёт работать, оставляя нас в темноте. Лицо обдаёт зловонным дыханием.
Вот почему логова упырей следует выжигать днём. И никаких особых случаев. Никаких походов ночью. Татьяна Игнатьевна убила бы меня за одну мысль. И правильно сделала бы. Впрочем, я здесь не только ради охоты. Я здесь ещё и ради того, чтоб проверить одно предположение.
Упырь-охотник не торопится. Дело в том, что пищеварительный фермент в улье могут вырабатывать только рабочие. Как правило, они оттаскивают ещё живую жертву в логово, нанеся ей пару-тройку ран. Тут уже вступают в дело рабочие, обильно заливая несчастному в глотку желудочный сок. Когда жертва как следует переварится – напоминаю, перевариваться ей предстоит живьём – улей приступает к трапезе. Ну, я ведь уже говорил, что Стокеру верить не стоит?
Фонарик последний раз подмигивает. Тара из-под боярышника вспыхивает коричневатыми бликами. Упырь неожиданно соскакивает с меня. Как я уже говорил, животные – а упыри это именно животные – руководствуются инстинктами. И один из их инстинктов – тащить в гнездо всё блестящее. В дело идут битые стёкла, пустые бутылки, золотые украшения жертв… и это, собственно, главная причина, по которой я пришёл сюда ночью. Золотые украшения, а ещё счета за свет, воду, газ и тот факт, что болты, патроны и ножи не раздают за так всем охочим прямо на улице.
Упырь-охотник двумя быстрыми шагами добирается до «сокровища». Не дожидаясь, пока он вспомнит о еде, я подскакиваю и выбегаю наружу, в апрельский влажный холод. Наверное, мне стоит радоваться, но сквозь адреналиновую бурю пробивается разочарование, смешанное с раздражением. Вот так, мечтал оплатить долги, а при особой удаче ещё и обзавестись прибором ночного виденья, а в итоге лишился арбалета, куртки и остатков самоуважения. И даже предположение не проверил.
Несколько кварталов я преодолеваю бегом. Упыри предпочитают засадную охоту и далеко гнаться за мной никто не будет. После перехожу на шаг. Адреналин медленно но верно выветривается, оставляя только раздражение и изматывающую боль в местах, где упыриные когти пропороли китайский дермантин и достали плоть. Что-то тёплое стекает по коже. Наверное, ничего серьёзного, если я спокойно иду. Наверное. Больше всего я сейчас хочу чтоб из ниоткуда, как в сказке, возник добрый волшебник и вручил мне огнемёт. Тогда для подготовки к реваншу можно было бы и домой не заходить.
Следующие полчаса я едва плетусь, выискивая на неосвещённой улице свой дом. Подумать только, а ведь ещё два дня назад упыри, решившие устроить улей здесь, в моём паршивом пригороде, казались мне чуть ли не даром свыше, возможностью закрыть наконец кредит и оплатить долги за коммуналку. А теперь остаётся только ругать себя за непредусмотрительность. Стоило бы по крайней мере взять купленный в тайне от Татьяны Игнатьевны глок. Всё равно в эти места полиция ездит разве что в исключительных случаях. Стоило бы позвонить напарнику, но чёрт, узнав, зачем я лезу к упырям среди ночи, он бы опять завёл свой обычный разговор о том, что нормальная работа моей основной работе не помешает…
У соседнего подъезда на лавочке с отломанной спинкой, в свете единственного фонаря, сидят трое молодых людей в спортивных костюмах. Под лавочкой медленно разрастается гора чёрных скорлупок. Ну вот. Этого ещё не хватало. Я стараюсь пройти мимо них как можно быстрее, не подавая виду, что вообще их заметил. Это мне почти удаётся. У самой двери в подъезд меня настигает крик:
–  Э, пацанчик! Э! Стопэ!
Я делаю глубокий вдох, выдох и только потом разворачиваюсь. Троица неспешно приближается ко мне. В каждом их движении чувствуется непринуждённая звериная уверенность, невольно заставляющая вспомнить о стаях одичавших собак, хозяйничающих в ночном пригороде, а после задуматься, а не метили ли эти ребята здесь территорию. Хотя о чём я. Метили и метят, зачем ещё им отлучаться по одному за проржавевший гараж…
–  Здоров, Кива, –  киваю я, хотя здороваться с троицей мне с самого начала не хотелось. Потому, собственно, я и пытался пройти мимо них незаметно.
– Опа, ёпты, – с неподдельно-детским удивлением выдыхает Кива. Видимо, он действительно не узнал меня в темноте. – Ты чё это на?
Два здоровенных лба – Квадрат и Дэнчик – мнутся за спиной Кивы, как Крэб и Гойл могли бы мяться за спиной Драко Малфоя. Правда, Кива не больно-то тянет на отпрыска древнего рода волшебников. Заносчивый слизеринец вряд ли стал бы натягивать на себя синий спортивный костюм со всем известными тремя полосками. И уж точно не стал бы тратить время на «отработку мобил», лузганье семечек и прослушивание низкопробного русского рэпа. Хотя как знать, как знать. Помести его в нужную социальную среду…
–  Да ничё, –  отвечаю я Киве.
–  А это чё? – он бесцеремонно тычет пальцем с коротким обгрызенным ногтём в дыру на куртке.
Несколько напряжённых мгновений я взвешиваю все «за» и «против». Может быть, Кива, он же Олег Вячеславович Кевалкин, и не тянет на обладателя премии «обширный словарный запас», но он далеко не дурак, о чём я прекрасно знаю – в конце концов, в одной школе учились. Кроме того, он, что называется «в теме». Собственно, и познакомились мы с ним, когда я отбил его у ползуна – огромной склизкой твари, похожей на пиявку, обитающей в заброшенных коллекторах и водостоках. Крэб и Гойл, то есть Квадрат и Дэнчик тогда струхнув, ретировались, оставив своего изрядно выпившего заводилу ползуну. Не то что бы я тогда решил ненадолго стать зоозащитником и попытаться спасти популяцию гопников от неизбежного вымирания, вытаскивая Киву из цепких ползуньих щупалец. Просто так совпало, что реликтовая тварь решила поселиться именно в моём забытом несуществующем богом ПГТ. А мне совсем не нравится, когда монстры, обнаглев, решают начать охотится прямо у меня под носом. За несколько секунд у меня вызревает план страшной мести упырям, гениальный в своей тупости. Татьяна Игнатьевна убила бы за такое, но, в конце концов, Татьяна Игнатьевна сейчас лежит в больнице и, даже если и выйдет оттуда, вряд ли об этом узнает. А она не выйдет скорей всего. Рак кишечника редко отпускает семидесятилетних старушек.
–  Короче, пацаны, тут такая тема, –  выдыхаю я. – Хотите бабла поднять?
Дэнчик и Квадрат синхронно переглядываются, а затем так же синхронно смотрят на Киву.
–  Чё за тема? – спрашивает Кива с напускным безразличием и тщательно скрываемым недоверием.
– Тема – верняк, всё чётко. Сейчас, домой заскочу, вернусь и перетрём, – сообщаю я с таким же напускным безразличием и влетаю в подъезд.
Каждый шаг отдаётся в порезах противной болью. Лифт, естественно, не работает. По лестнице, не смотря на состояние, я бегу, пока не утыкаюсь в железную дверь, установленную по настоянию Татьяны Игнатьевны. Тусклая лампочка нервно подмигивает желтоватым глазом, выхватывая из кофейно-густого сумрака запыленную площадку и пару надписей на стене, сообщающих о том, что Цой всё ещё жив, а некая Наташа – девушка с пониженной моральной ответственностью. Открываю дверь, на ощупь включаю свет в прихожей, сразу же запираюсь и, не скидывая ботинок, иду в ванную, попутно по детской привычке щёлкая каждым выключателем, который мне попадается. Нет, обычно темнота меня по понятным причинам не пугает. В конце концов, моя работа по меньшей мере на семьдесят два процента состоит из темноты. Причина куда банальней. Я не хочу даже думать, что остался здесь один и в то же время боюсь, что не одинок.
Наконец добираюсь до ванной. Куртка и футболка летят на побитый блёкло-зелёный кафель, вызывающий смутные ассоциации не то с операционной не то с моргом. Окровавленное китайское тряпьё только усиливает неприятное ощущение сходства. Если верить отражению в зеркале, всё на деле оказывается совсем не так плохо, как в ощущениях. Несколько не глубоких борозд с лохмотьями вспоротой кожи по краям, покрытые уже запёкшейся кровью. Видимо, охотник даже не особенно хотел тащить меня в логово, так, пытался отпугнуть глупого человечишку, влезшего на их территорию. Следовательно, они сыты. Прекрасно. Теперь главное, чтобы Кива со своими Крэбом и Гойлом… тьфу ты, Квадратом и Дэнчиком не разошлись по домам, пока я привожу себя в порядок.
Заранее ненавидя себя за то, что собираюсь сделать, снимаю с полки предусмотрительно заготовленный флакончик перекиси, негнущимися пальцами вскрываю его, поливаю порезы. Перекись шипит, а я, похоже, стараюсь её перешипеть. Конечно, упыри не могут превратить человека в монстра, укусив или поцарапав. Это вам не фильмы о зомби. Но упыри всё же живут в заброшенных местах, трогают лапами мертвечину, да и в мусорниках периодически сидят, поджидая незадачливых голубей и бомжей, пришедших к бакам поживиться объедками.
Наскоро соорудив что-то относительно похожее на повязку, я забегаю в комнату, на ходу разжёвывая омерзительные таблетки кетанова, натягиваю первую попавшуюся одежду. Глок, извлечённый из тайника, прячется в карман ветровки. Взгляд падает на горсть мелочи на столе. И почему я в первый раз до этого не додумался? Монетки летят в другой карман. Пробегая мимо ванной выключаю свет и тут же меня посещает другая, не менее гениальная и не менее тупая идея. Забегаю в туалет, хватаю зелёный баллончик «сосновая свежесть» и запихиваю его под ремень брюк. Зажигалки, естественно, нет: Татьяна Игнатьевна категорически против курения. Но это поправимо. У Кивы или у кого-то из его свиты зажигалка обязана найтись. Добрых волшебников с огнемётами вокруг не наблюдается, так что придётся проявлять фантазию.
Уже сбегая по лестнице вниз, нахожу в телеграмме переписку с пользователем под ником «Старк» и отписываю короткое сообщение: «ушёл в поход». Сообщение остаётся непрочитанным, но это и не удивительно. В отличие от меня, у моего коллеги по цеху, или, если угодно, брата по оружию, есть жизнь.
На этот раз мои надежды оправдываются. Драко Малфой постсоветского разлива сидит на всё той же лавочке в окружении своих верных бритоголовых миньонов. Из портативной колонки доносится нечто такое, что может издалека сойти за музыку. Хотя это уже дело вкуса. Звуки мгновенно замолкают, когда я подхожу к компании. Я рассказываю им о гнездовье упырей. Дэнчик и Квадрат по-гиеньи хихикают и отпускают короткие комментарии. Видимо, дешёвое пиво и низкокачественная дурь быстро заставили их забыть ползуна. Кива молчит, и его взгляд становится совсем по-звериному тяжёлым и страшным. Пока я рассказываю о том, из чего упыри строят гнёзда, стараясь добавить красочных подробностей в виде исправных айфонов и не упоминать о сломанных заколках, покрытых стразами, предводитель стаи выкуривает три сигареты подряд.
– Ты чё? – говорит он наконец, когда я замолкаю. – Тут чё, какая-то херь беспредел на районе творит?
Похоже, я ошибся. Сокровища Киву совсем не волнует. Он-то ползуна хорошо помнит, вспоминает каждый раз, когда вот как сейчас нервно почёсывает багряный бесформенный шрам на тощей шее.
– Он же поехавший, – с деликатностью голодного людоеда разделывающего жертву сообщает Дэнчик, тыча в меня пальцем.
– Ты чё сказал? – зловеще интересуется Кива, буравя взглядом своего приспешника. Не смотря на то, что Дэнчик крупнее главаря раза в два, он резко замолкает, нервно сглотнув.
– Ща всё порешаем, – объявляет Кива после недолгих раздумий. – Чё, показывай давай, на.
В руках у Квадрата, как по волшебству, появляется ржавый кусок арматуры, Дэнчик бросается за гараж и вылетает оттуда уже со старой монтировкой. Кива, как истинный самурай, не спешит обнажать оружие.
К заброшенному детскому саду мы идём в молчании. Дэнчик курит на ходу, Квадрат поигрывает арматурой. Последний раз я смотрю на экран дешёвенького смартфона уже у входа в гнездовье. Два тридцать, – машинально отмечаю время. Затем убираю телефон в карман.
Всё так же в молчании мы пробираемся на территорию сквозь дыру в заборе. Конечно, когда-то здесь был сторож. Ключевое слово «был». Упыри, может, и засадные хищники, только бегают они точно быстрее сторожей. Я думаю о нём, гипотетическом стороже. Какой-нибудь пенсионер со всколоченной седой шевелюрой, выпивающий, но в меру, видевший, как развалился коммунизм, который он и миллионы таких, как он упорно пытались построить, наблюдавший, как разрушаются надежды, и краснозвёздные идолы сменяются идолами на банкнотах…
К горлу подкатывает комок. Ну вот, если когда-нибудь среди ночи я опять спрошу себя, зачем это делаю, вот он, ответ. Никто не должен умирать так, сожранный упырями, или ползуном, или кикиморой, облюбовавшей болотце в лесопарке. Никто, ни сторож, ни голубь, ни гопник Кива.
Вход в котельную мы находим быстро. В конце концов, напоминаю, я изучил планировку. Трупа упыря-рабочего уже нет, только синяя лужица крови красуется на полу, подсвеченная смартфонами.
– Слышь, – шепчет Квадрат, ковыряясь монтировкой в жиже. – А это чё?
– Их кровь, – поясняю я. Скрываться смысла уже нет. Если упыри и не услышали наших шагов, то скрипучий голос Квадрата наверняка уже заставил их поднять уродливые головы и сосредоточиться.
– А может это… ну типа серебряные пули надо? Или типа кол осиновый? – не унимается Квадрат. Его напарник мрачно молчит.
– Не верьте Стокеру, – таким же мрачным шёпотом отвечаю я. – И вообще популярная культура хорошему не учит.
– Он типа сказал, что этим петушарам и так торба, – переводит Кива с русского на русский гопничий, заодно подбадривая свою свиту. – Ну типа это не дракула-херакула, и без осины обломается.
Честное слово, не будь я так сосредоточен, я бы перепугался. Попробуй не испугайся: Олег Кевалкин читал книгу. Ещё и не включённую в школьную программу.
– И чё делать будем? – неуверенно спрашивает Квадрат, обращаясь главным образом к Киве. Главарь раздумывает. Свет от экранов смартфонов превращает пыль и бетонную крошку в синий снег.
Я, если честно, и сам не знаю, что делать будем. Как говорила Татьяна Игнатьевна, наша работа не терпит импровизаций, а любое спонтанное действие неизбежно ведёт к другим спонтанным действиям, а те в любом случае приводят к провалу. Нет, на самом деле она говорила гораздо проще. Но я же до чёртиков люблю всё усложнять.
– Слышь, –  обращается ко мне Кива, –  а чё их там много?
–  Трое, может, четверо. Ну и матка, –  отвечаю я.
Кива смотрит на меня и сейчас, кажется, я могу прочитать его мысли. Идти вперёд ему уже не очень-то хочется, но, с другой стороны, и меня он пропустить не может – это точно пошатнёт его авторитет.
– Ну чё, ты шаришь, ты и показывай, – наконец находит он выход из ситуации, мастерски перекладывая ответственность и не теряя при этом лица.
Я нащупываю ногой ступеньку и делаю сперва один шаг, потом другой. Сзади маячит свет телефона не то Квадрата, не то Дэнчика, но от мельтешащего синего пятна видимость не улучшается.
На пятой ступеньке я замираю, кое-что вспомнив.
– Кива, – шёпотом говорю я, вслушиваясь в шорохи и хриплое поскуливание внизу. – Дай жигу, а?
Кива молча передаёт мне зажигалку. Я достаю освежитель воздуха и выставляю его перед собой, приставив к отверстию дозатора чёрный «крикет».
– А это чё? – подаёт голос Квадрат, увидевший белёсые липкие нити, опутывающие стены.
В этот раз я решаю, что можно обойтись и без объяснений. Воздух, пропахший гнилью, плесенью и сладковатым тошнотворным духом мертвечины колеблется. Я смутно вспоминаю рассказ Татьяны Игнатьевны о том, как один вот такой же мальчик решил так же собрать огнемёт из дезодоранта и зажигалки, а баллончик взорвался у него в руках, и мальчику взрывом оторвало все пальцы. А затем жму на кнопку распрыскивателя, одновременно чиркая колёсиком. Оранжевая горячая струя устремляется прямо в плоскую морду упыря-охотника, показавшегося в проёме. Упырь издаёт нечто среднее между клёкотом и визгом. Я наступаю. Заряд в огнемёте заканчивается удивительно быстро, только это и не важно уже. Упырь срывается вниз, безумно вереща и пытаясь сбить с плоской морды пламя. Я бросаюсь за ним, наконец всё-таки добравшись до этой злосчастной котельной. Кива вместе со своей свитой вбегают следом. Дэнчик и Квадрат лупят упыря-охотника, пока тот катается по полу, затянутому липкой белой дрянью, тщетно пытаясь сбить с себя пламя. В одном графоманы, сочинявшие истории о вампирах всё-таки правы. Сожжение – это эффективный способ их убийства или, на худой конец, выведения из строя. Впрочем, сожжение – это эффективный способ убийства или на худой конец выведения из строя кого угодно, доказано, так сказать, испанской инквизицией…
Пламя разбрасывает по стенам весёлые оранжевые блики. В какой-то момент занимается белая дрянь вокруг башки упыря-охотника, уже не подающего признаков жизни. На лестнице слышится влажное шуршание. Из-за широкой трубы вылетает пара шустрых теней. Мгновением позже то ли у Дэнчика, то ли у Квадрата звонит телефон. Каждый звук «песни» вещающей о некомпетентности исполнительной власти и сообразительности криминальных элементов, превращается в грохот, стократно усиленный эхом. А я мысленно ругаю себя последними словами за несообразительность, попутно нашаривая в кармане мелочь и телефон. Ну да, упыри засадные хищники. Но скажите на милость, зачем сидеть на помойке, ожидая вкусного бомжа или жирного голубя, если заброшенное здание – это именно то место, куда еда приходит сама? Может даже привести другую еду, если вовремя её отпустить. Так сказать, ужин с доставкой на дом, можно лишний раз не напрягаться. Даже если какой-нибудь особо ретивый кусок мяса по случайности прикончит одного-двух рабочих, это не страшно. Упырям так или иначе приходится регулировать свою численность, поедая слабых и больных собратьев ради жизни улья. У упырей всё как у людей, знаете ли.
Квадрат удивлённо замирает, вглядываясь в темноту, пока его товарищ продолжает охаживать уже явно дохлого упыря. Динамик телефона всё ещё похрипывает битом, но он, кажется, этого не слышит. А я уже знаю, что будет дальше и ненавижу себя за это. Потому что гопник или нет, а никто не должен так умирать.
Я подбрасываю в воздух горсть монет, искренне надеясь, что скудного света от тлеющей упыриной «паутины» хватит. Мелочь поблёскивает в темноте. В какой-то момент мне кажется, что вот сейчас все монеты упадут точно на ребро, предвещая не отказ выбирать из двух вариантов, а третью версию грядущего, почти невозможную, почти нереальную. Затем мягкий скрип когтей сметает остатки наваждения. Монеты отчасти помогают. Пара упырей-охотников и один рабочий немедленно бросаются к столь желанным блестяшкам. Это могло бы сойти за спасение, если б только не четверо других упырей-охотников, медленно выступающих из густого, непроницаемого мрака. Ещё один – почему-то я в этом уверен, – дожидается нас на лестнице. Видимо, до этого он прятался, выжидал. Конечно же, упыри не разумны, это не более чем инстинктивное поведение. Но почему, чёрт возьми, тупое животное в итоге оказывается эффективней царя природы, homo sapiens? Квадрат тихо матерится и поворачивается спиной к трупу охотника, выставляя перед собой оружие. Дэнчик следует его примеру, снова подсвечивая пространство перед собой экраном телефона. Краем глаза я успеваю заметить, как Кива, до этого в молчании наблюдавший за происходящим, проворно, словно полысевшая обезьяна, обряженная в кепку и спортивный костюм, отскакивает в сторону. Первый выстрел гремит до того, как я успеваю снять «глок» с предохранителя, сразу давая понять, что доставал Кива и почему он не торопился. Дрянь. Сомневаюсь, что Кива, как и я тратит по три часа четыре раза в неделю, оттачивая навыки. Плохой стрелок в помещении – это рикошеты, а рикошеты… а рикошеты, по-хорошему, сейчас последнее, что должно меня заботить.
Пара упырей синхронно прыгает. Тренировки не проходят даром. Я успеваю выстрелить дважды, прежде чем чёрная тяжеленная туша вминает меня в стену. Перед глазами пляшут разноцветные круги. Несколько драгоценных секунд моей первой и единственной жизни уходят на то, чтоб вспомнить, как и зачем дышать. Лапы упыря конвульсивно царапают пол, а затем замирают. По моей щеке течёт что-то тёплое и влажное. Видимо, смесь из упыриной крови и мозгов. К горлу подкатывает неожиданная тошнота. Пока я силюсь выбраться из-под дохлого упыря, в котельной грохочут выстрелы, заглушая и рык, свист, треск, паршивый рэп и ругань. Тело охотника движется и скатывается с меня. Первое, что я вижу – смутные контуры хобота и зеленовато поблёскивающие глаза. Стреляю в упор. Упыри, всё же, просто животные. А эти конкретные животные пока что не сталкивались с огнестрелом. Рабочего отбрасывает на два шага назад, а затем он снова бросается на меня – видимо, пуля увязла в складчатой шкуре. Я снова и снова жму на спусковой, даже когда упырь всё же падает и пытается отползти, свистя и похрюкивая, даже когда вместо грохота выстрелов раздаются сухие щелчки. Прекрасно зная, что этого нельзя делать, я всё же осматриваюсь. Телефон лежит на полу, но вспышка фронтальной камеры всё ещё работает как фонарик. Квадрат стоит, вжавшись спиной в проржавевшую трубу. Напротив него переваливается с лапы на лапу один из упырей-охотников. Всякий раз, когда он делает выпад, Квадрат отвечает ему коротким ударом арматурой, заставляя упыря отскакивать. Ещё пара рабочих и один охотник валяются, закрывая телами горсть монеток, ещё недавно так призывно сверкавшую в воздухе. Кива, стоит, впиваясь рукой в стену и выставив перед собой ствол. Упыри, конечно, животные, но эти животные, но всё-таки обучаемые. Ещё два рабочих стоят в трёх метрах от него, не решаясь подойти, пока он медленно водит оружием от одного к другому. Патроны у него, конечно, уже кончились, иначе бы он уже выстрелил. За спиной у одного из рабочих стоит Дэн, держа монтировку почему-то в левой руке. Упырь оборачивается и коротко шипит, заставляя его отступить.
– Слы, на хер пошли, петушары! – взвизгивает Кива, переводя ствол с одного упыря на другого. – Порешаю, на!
В воздухе омерзительно пахнет гнилью и упыриной кровью, комочками слежавшейся пыли, потом и порохом. Снова внезапно накатывает тошнота, хотя я нюхал вещи и похуже. Я, не спеша, глядя то в угол, за огромным котлом, то на упырей, окруживших Киву, прячу пистолет и медленно достаю из-за пояса складной нож. Я дурак. Какой же я дурак. Надо было сжечь это место. Просто сжечь. Это вам не теневик, не кикимора и не ползун. Те, может, и сильнее упыря, но живут поодиночке, а, следовательно, убить их гораздо проще. Но нет же, захотелось и коммуналку оплатить, и прибор ночного виденья, если очень повезёт… впрочем, не всё так плохо. Возможно, сейчас мне представится шанс проверить…
– Кива, слыш, а дальше чё? – тяжело дыша, спрашивает Квадрат, после очередной неудачной попытки ударить охотника по плоской роже.
Длинное, заточенное до зеркального блеска лезвие выскакивает с мягким щелчком. Я снова бросаю короткий взгляд в темноту за котлом, темноту, в которой чудятся движения матки и упыриного молодняка, а затем всё же подхожу к одному из упырей-рабочих. Он резко разворачивается, бросается ко мне, и я тоже бросаюсь к нему, сгибаясь на бегу и подныривая под лапу. Когти протыкают воздух. Прижимаюсь к твари всем телом и вгоняю нож по самую рукоять в складчатую тушу, от которой остро несёт плесенью и мускусом. В этот момент Дэнчик, размахнувшись, лупит другого рабочего монтировкой. Упырь бросается на него. Кива, вереща нечто нечленораздельное и при этом оскорбительное, хватает с пола какую-то гнилую деревяшку, увитую «паутиной» и начинает охаживать рабочего. Деревяшка ломается после третьего удара, но провинциального Драко Малфоя это не останавливает и он продолжает бить рабочего уже обломком, хотя толку от этого мало. Рабочий, к которому я продолжаю прижиматься всем телом, похрюкивая, вприпрыжку отходит спиной вперёд. Чёрная рукоять, качающаяся над его брюхом, ходит из стороны в сторону.
Телефон Дэнчика упыри, конечно, и не думают трогать. По какой-то, только упырям ведомой причины, они, сороки мир чудовищ, собирают только блестящее, а вот то, что излучает свет, упорно игнорируют. В это же время Квадрат всё-таки ухитряется достать охотника, но тот оказывается проворней и одним движением лапы выбивает из его рук нехитрое оружие.
На лестнице слышится ругань, стрёкот, глухие звуки ударов и тихие хлопки выстрелов. Не смотря на то, чем грозит в перспективе нежданная подмога, я почти готов поверить в существование любого из богов, почти готов возблагодарить любого из этих богов. Хотя благодарить, судя по всему, нужно скорее приложение «родительский контроль», включённую геолокацию и внимательность человека, с прошлого лета составляющего мне компанию в вылазках.
Упырь, карауливший нас на лестнице, вламывается в котельную, делает два шага и, качнувшись, падает прямо на телефон Дэнчика, подмяв под себя заодно и рабочего с моим ножом в брюхе. В помещении ненадолго воцаряется темнота. Я отбегаю к стене и вжимаюсь в неё спиной, тем самым плюя на собственную убеждённость в отсутствии у человека инстинктов. Слышится хруст и вопль. Мрак котельной прорезает широкий ослепительный луч света. Внимание сужается до узкого коридора, проложенного от меня до упыря с моим ножом в брюхе, который как раз поднимается с пола. Я бросаюсь в ноги дезориентированному рабочему и ухитряюсь повалить его на пол. Впиваюсь одной рукой в хобот твари, с силой дёргая его на себя, а другой пытаюсь вытащить нож. Сталь покидает складчатую плоть с влажным чавканьем.
А потом мой товарищ по несчастью, куда более успешный, в силу, скорее, финансовых возможностей охотник действует в своей обычной манере чёртова эстета и включает стробоскоп. Тошнота от этого светопредставления усиливается стократно. Становится немного жалко упырей – у них чувствительность к свету гораздо выше. Рабочий подо мной только хрюкает и пытается перевернуться, пока я раз за разом вгоняю нож ему в горло, разбрызгивая синеватую кровь. Светопредставление переходит в другой угол, под трубы, где визжит и извивается Квадрат, пока охотник, выбивший у него из рук арматуру, рвёт когтистыми лапами спортивный костюм и плоть. Тёмная фигура с мачете в руке стремительно приближается к упырю. Тот замирает, оглядывается и, тихонько поскуливая, прикрывая морду лапой, пытается забиться под трубы, позабыв о своей жертве. Короткий взмах клинка и кривая шестипалая конечность с бритвенно-острыми когтями шлёпается на пол. Второй взмах – и голова с плоской мордой падает и укатывается куда-то под трубы. Упырь некоторое время сучит задними лапами, словно обезглавленная курица, пытающаяся бежать, а затем замирает. Светопредставление заканчивается так же быстро, как началось. Широкий синеватый луч пробегает по котельной. Кива и Дэнчик перестают избивать уже давно дохлого рабочего и, харкнув на упыриный труп, с удивлением смотрят на человека, так вовремя пришедшего нам на подмогу.
– Ты дебил? – с усталостью спрашивает меня Старк, начисто игнорируя присутствие другой агрессивной фауны. – Хотя да. Дебил.
Я не нахожу достойного ответа. Хоть бы потому, что сейчас Старк прав.
– А ты чё такой на? – интересуется Кива без обычной бравады в голосе. – Ты кто вообще, на?
«Вообще» в исполнении Кивы закономерно звучит как «ваще».
–  Старк, – представляется Старк.
– Типа как это, железный человек? – задаёт Кива самый неуместный вопрос, который только можно задать в котельной полной упыриных трупов.
– Нет. Типа как Арья Старк, – поясняю я вместо товарища.
– Ёпты, – только и выдыхает Кива.
– Бля, братишки, бля, трындец, убоище, бля, херакула сраный, – неожиданно раздаётся стон ещё живого, что удивительно, Квадрата. – Бля буду, подрал…
Кива и Дэнчик переглядываются и подходят к своему «братишке». Ну да, эта история ведь о социальных животных…
– Матка, – сообщаю я Старку то, что он и сам знает.
Старк коротко кивает, от чего луч налобного фонаря мечется вверх-вниз. Опять начинает подташнивать, но какое это, по сути, имеет значение?
Я поудобней перехватываю нож. Старк, чёртов эстет, поигрывает мачете. Мы заглядываем за котёл. Матка, как ни странно, оказывается одна. Омерзительно раздутая туша, покрытая бесчисленными глазами, крупными роговыми выступами, с тремя выступающими из боков яйцекладами, возвышается почти до потолка. Волны плоти вздымаются и опадают от вдохов и выдохов. В огромной пасти, разделяющей тушу почти пополам, червями шевелятся хоботки. Пол под королевой улья усыпан костями, битыми стёклами, монетками, гнутыми вилками, дешёвой бижутерией, серебряными и золотыми украшениями. Под «паутиной», обильно покрывающей буквально всё, поблёскивают звёздами всё те же «сокровища». К боку матки, словно курята к наседке, жмутся синеватые и такие же бесформенные твари. Мягкие скорлупки яиц влажно мерцают в луче света.
– Да она подыхает, – спокойно отмечаю я. – Теперь понятно, почему вся семья в сборе. А я-то думал, что они новый способ охоты изобрели и теперь сталкеров едят…
Упырят мы давим ногами. Их черепа ломаются с мягким и липким хрустом, словно перезрелые персики. Матка не предпринимает никаких попыток защитить потомство, только тяжело дышит, открыв рот.
– Теперь сжечь, – констатирует Старк, пытаясь отчистить подошву берца о трубу. Получается это у него не очень-то хорошо.
– Погоди.
Следующий приступ ненависти к себе становится одним из самых острых за последние два года. Негнущимися пальцами я достаю уже собственный телефон, мимоходом удивляясь тому, что не выронил его и не разбил, и, подсвечивая, начинаю выдёргивать из «паутины» и распихивать по карманам всё, что кажется мне мало-мальски ценным. В какой-то момент мне приходится влезть прямо по живой, пульсирующей туше упыриной матки, чтоб сорвать со стены крупный, вроде бы золотой кулон вместе с тонкой разорванной цепочкой. Матка подрагивает, но не сопротивляется. Возникает ощущение, будто карабкаешься по груде заветренного желе.
– Нет, ты серьёзно? – спрашивает почти с возмущением Старк. – Это всё ради… слушай, у нас охранник уволился недавно. Я могу за тебя директору замолвить словечко. Нормальная человеческая работа, а, главное, делать на ней ничего не надо. Прошлый, помнится, только чай целыми днями пил и пытался придумать непристойную рифму к слову «программисты»…
Я молчу. Старк, разумеется, имеет полное право меня отчитывать. Он, в конце концов, взрослый, состоявшийся член общества, даже вполне успешный. Не только в этой работе. Да и не работа это для него. Скорее, хобби. Он отчитывает, а я продолжаю выдёргивать из паутины то, за чем, собственно, и пришёл. Упырей здесь больше нет. Если б были, уже бросились бы сюда, защищать свою бесформенную королеву, по которой топчется сейчас какой-то грязный, оборванный и совсем не аппетитный кусок мяса.
Когда я спрыгиваю, наступая на один из яйцекладов, матка скулит и подёргивается. А затем к нам каким-то непостижимым образом ухитряется подобраться Кива.
– Ух ёпты, – констатирует он и, видимо, желая окончательно обозначить границы своего могущества, смачно харкает прямо в пасть-трещину матки. – Тут, короче, такая тема. Квадрата, бля, к коновалам надо на. Бадяга мутная твоя тема, на…
– Я подброшу вас до больницы, – спасает положение Старк. – Скажете, что с собаками подрались, или собаки с вами, или что-то вроде того. Короче, большие мальчики, что-то придумаете.
Кива, кажется, собирается возразить, ляпнув что-нибудь о стрижке Старка и его вероятной ориентации, но косится на мачете в руке нашего спасителя и только открывает и закрывает рот, напоминая лупоглазого красно-белого карпа из бассейна в торговом центре.
– Ёпты, на, – наконец соглашается он.
– Вот и хорошо, – кивает ему Старк, поигрывая мачете, эстет чёртов.
Кива переключается на меня, подходит и сгребает прямо у меня с ладоней пригоршню колец и массивную цепь. Видимо, улей существовал всё же гораздо дольше, чем мне казалось. Матки обычно живут лет по тридцать-сорок, значит, вполне возможно, они гнездились в каком-нибудь подвале задолго до того, как я родился.
– Компенсация, ёпты, – констатирует Кива и хлопает меня по плечу, а я так и стою, как дурак, с вытянутыми руками, словно прошу подаяния. Кива снова харкает на матку и удаляется во тьму.
– А ещё у нас есть техподдержка. Работа на телефоне и без опыта возьмут, – добавляет Старк и почти добивает меня этим. Ну да, работа на телефоне. Нормальная человеческая жизнь, которая не нужна мне, и которой не нужен я.
Общими усилиями мы вытаскиваем Квадрата, который держится за живот, стонет и матерится. Верх его синих штанов, изгвазданных в извёстке и пыли, теперь чёрный от крови. Мы грузим его на заднее сиденье чёрного каена Старка, припаркованного точно напротив дыры в ограде. На лице товарища замирает обречённое выражение. Открывая багажник, он словно специально смотрит куда угодно, только не в салон.
Я возвращаюсь в упыриное логово, уже с двумя канистрами в руках, зажигалкой в кармане и фонариком, зажатым в зубах, что не только глупо, но и неприятно, но выбора особого нет. Выдав мне зажигалку, Старк доверительным шёпотом сообщил, что лучше посидит на привычном водительском месте, а то мало ли, что взбредёт в голову Киве.
Упыриная матка сидит там же, за котлом, подрагивая и так же тяжело дыша. Я поливаю её жидкостью для розжига, бросаю канистры, а затем развожу костёр. В карманах позвякивают побрякушки из упыриного гнезда. Паутина горит неохотно, но мне даже начинает казаться, что жизнь не так уж и плоха. Затем матка визжит и её визг, напоминающий камерный концерт оркестра циркулярных пил, разбивает иллюзию вдребезги. Пламя пробирается в пасть, обгладывает пищевые трубки. Стремительно теплеет. В ноздри набивается вонь горелой плоти. Опомнившись, я бегу наверх. Некоторое время, слушая, как пламя хрипит и подвывает, я бегаю от стены к стены и, наконец, нахожу арбалет. Подхватываю его и бегу к машине. Скоро здесь появятся казенные машины в коронах разноцветных мигалок, так что нужно уходить. Я прыгаю на переднее сиденье, рядом со Старком, захлопываю дверь. Мой товарищ неодобрительно косится на арбалет, но ничего не говорит, а только поворачивает ключ в зажигании и давит на педаль. Налобный фонарик он уже снял. На заднем сиденье хрипит и стонет Квадрат. Я пристёгиваюсь уже на ходу и дело не в том, что из-за пассажира, игнорирующего ремни безопасности, все мы можем попасть в крупные неприятности. С дорожной инспекцией в этих местах ещё хуже, чем с пешими патрулями. Я просто прекрасно знаю, как Старк обычно водит. В какой-то момент Кива, под аккомпанемент стонов своего миньона сообщает, что было бы неплохо включить музыку. Старк гадко ухмыляется, от чего его острое птичье лицо превращается в подобие хищной ритуальной маски, топит педаль газа в пол, одновременно нажимая кнопки на магнитоле. Из колонок незамедлительно начинает орать Blind Guardian, кажется, трек называется «Ride into Obsession». Не то что бы я люблю музыку, но я всё же не первый раз катаюсь со Старком и уже примерно выучил его дорожный плей-лист. Ни Кива, ни Дэнчик не возмущаются, только Квадрат тихо стонет.
Старк высаживает Киву, грозу упырей и запоздавших прохожих, вместе с его прихвостнями метрах в двухстах от областной больницы, так, чтоб не попасться на глаза внимательным камерам.
– И помните: это собаки! – жизнерадостно орёт он, им вслед, перекрикивая немецкий металл.
Это уже лишнее. И так ясно: ничего Кива и его верные миньоны не скажут об упырях. Даже такие как они прекрасно понимают, что болтовня о чудовищах рано или поздно заканчивается психушкой. Старк выключает свет в салоне, выключает музыку, а затем разворачивается на двойной сплошной, кажется, не замечая фуры, пролетевшей в опасной близости от его обожаемого каена и наших жизней.
– А их ты зачем с собой потащил, Юр? – спрашивает он невозмутимо, пока мимо нас проносятся редкие здания, а затем чёрные заслоны леса.
А я молчу и всматриваюсь в черноту, прикидывая, что сейчас мы свернём с трассы на грунтовку, змеящуюся между чёрных пик сосен.
– Юр, всё нормально? – ухитряется спрашивать он, не смотря на то, что мы несёмся на скорости под сто километров, при разрешённых здесь восьмидесяти.
–  Хотел упырей мясом закидать, - невпопад отвечаю я, когда он всё-таки сбавляет скорость, подбираясь к нужному повороту. – Вот зачем я их потащил.
– План провалился, мясо вполне живое. Даже права качать пробовало. Салон мне испоганило весь. Музыку им ещё после этого включай. Интересно, сильно их от слепого стража перекосило? Кстати, где ты где их вообще откопал?
– Соседи, – мрачно отвечаю я, невольно глядя в зеркало заднего вида и пытаясь оценить ущерб. Это, конечно, бесполезно. В зеркале нет ничего, кроме мерцающей черноты.
– Будь у меня такие соседи, я бы уже съехал на хрен. Не, ну подумай. Каким надо быть говном, чтобы тебя даже упыри не сожрали?
Машина подпрыгивает на ухабах. На мой взгляд, Старку стоило бы продать каен и купить внедорожник – было бы и удобней, и не так жалко. Раны отзываются протяжной ноющей болью. Незаметно начинает клонить в сон. Мотаю головой.
– А ты зачем сорвался? – спрашиваю у Старка.
– Так месяц уже не выезжал, – поясняет он. – Скучно. Кроме того, о чём ты мне говорил? Об упырином логове и больше ни о чём. А если б ты надумал его жечь, то вряд ли стал бы об этом писать. И вот я стою на балконе, вейп парю, читаю твоё сообщение, и думаю, а не дебил ли ты? Потому что только дебил будет лезть к упырям вот так. И ведь почти же успокоился, а потом вспомнил, что всё-таки дебил. Ладно, чёрт с ним, допустим, на работу ты не хочешь…
– У меня нет на это времени. Давай без душеспасительных бесед, пожалуйста. Потом – сколько угодно, но вот сейчас не надо, - говорю я, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Жена хоть волноваться не будет?
– Не будет. По пиву?
– Я же не пью, – напоминаю я.
– ЗОЖ, не ЗОЖ, – вздыхает Старк, – а всё равно умрёшь. Компанию составишь, потому что у меня, например, завтра выходной, а спуск в упыриное логово неплохо бы и отметить. Ну что, как? Бабка против не будет? Не заругает за распитие кофе в компании взрослого дядьки, хлещущего пиво? – ехидничает он.
– Татьяна Игнатьевна в больнице. Надолго, – отвечаю я, хотя меня передёргивает только от одного факта того, что кто-то  вот так запросто способен называть Татьяну Игнатьевну бабкой.
Съезжаем с грунтовки на дорогу. Ночь сгущается. Сумрак прорезают редкие лучи фар. Кажется, совсем скоро настанет утро. Наверное, на этом и следует закончить рассказ. Каждый человек, даже не разбирающийся в литературе, знает: плохие рассказы должны начинаться с описаний и заканчиваются ими же. Однако на этом всё не заканчивается. О нет, это только начало истории.
Я начинаю дремать, не смотря на то, что Старк, почти с детской радостью ругает последними словами редких дальнобойщиков и водителей, спешащих на работу в столицу из забытых несуществующими богами ПГТ. Спасибо, хоть сбавил скорость до разрешённой. Думая о том, как я в случае чего буду объяснять гаишникам бурые пятна на штанах, карманы полные побрякушек и глок, который в мыслях почему-то тянет назвать волыной, я всё-таки проваливаюсь в черноту, из которой выныривают гигантские осы. Они кружат рядом и жужжат. А затем меня подбрасывает в кресле, и я просыпаюсь. Каен резко тормозит и съезжает на обочину. Фары тухнут.
Я молчу, наблюдая за Старком. Его птичий профиль в полумраке теперь наводит на мысли о статуях древних богов. Старк внимательно смотрит куда-то в сторону леса. Затем он, не отрывая глаз от чего-то, скрытого в темноте и даже не моргая, указывает мне рукой на мрак. С минуту я тру глаза, вслушиваюсь в боль и пытаюсь понять, что он от меня хочет. Потом у меня всё-таки получается различить движение.
Я уже говорил, что не стоит верить массовой культуре, причём не раз. Так вот. Массовая культура заблуждается не только на счёт упырей. Люди, воображающие монстров, обычно мало понимают в монстрах. В фильме жуткая тварь с запавшими глазами и червями, кишащими под кожей, вываливается из шкафа на героя, а герой добросовестно орёт от ужаса. Но на самом деле это работает не так. Большинство людей монстров не видят. Они просто физически не способны заметить тёмную тонкорукую тварь, карабкающуюся вверх по стене здания, или крылатое серое нечто, сидящее прямо на перилах их незастеклённого балкона. Может, это суперсила чудовищ, может, их естественная маскировка, а, может, простая попытка человеческого сознания уберечь себя от безумия. Хотя последнее маловероятно. Учитывая распространённость монстров, один из них давно бы уже попался, очутившись в какой-нибудь видеозаписи. Это люди не объективны, а вот техника правдива и беспощадна. Вряд ли чудовище долго прожило бы после этого. Почему-то я уверен, что уже через полчаса несчастного теневика, или ту же кикимору, аккуратно бы разделывали в правительственном бункере, дотошно фиксируя каждое конвульсивное подёргивание лапы, каждую капельку нечеловеческой крови, заляпавшую резиновый фартук какого-нибудь именитого доктора наук. Так вот, о возможности их видеть. У этого правила есть исключение. Люди всё-таки видят монстров, только видят их обычно тогда, когда уже слишком поздно. Как Кива и его дружки, заметившие ползуна только тогда, когда он схватил одного из них и собирался схватить остальных, чтоб утащить в какой-нибудь заброшенный коллектор и там сожрать. Однако если ты увидел чудовище и каким-то чудом выжил, благо человеческого неведенья раз и навсегда оставляет тебя. Ты уже не можешь их видеть, или, как говорит Старк, скорее не можешь их развидеть. Правда, есть ещё люди вроде меня, вроде Татьяны Игнатьевны, и её дочери, то есть, моей мамы, доживающей дни в «сером доме» как в народе зовут психоневрологический диспансер. Вроде Старка. Проклятые, – так мысленно я нас называю, всякий раз, когда Старку вздумается пошутить об избранности. Нам не нужно сталкиваться со смертельной опасностью, чтоб замечать многоглазых, похожих на драные наволочки существ, живущих в старых шкафах и прохожих без тени. Достаточно просто присмотреться.
Сквозь лес что-то шагает. Шесть длинных ног-столбов тяжело поднимаются и опускаются, выбивая из сосен снопы игл и сминая подлесок. Оно медленно выходит из-за деревьев, а потом перешагивает трассу и теряется в стене покачивающихся сосен.
– Знаешь, – говорит Старк полушёпотом, – наверное, пиво мы пить поедем ко мне. А то у меня с собой исключительно противоупыриный арсенал. Да и много пить я не буду. Вообще я лучше пить не буду. Да и на работу в понедельник не пойду.
– Теневик, – констатирую я, наблюдая, как качаются верхушки деревьев. – Только какой-то он очень большой. Только мне всё равно домой заехать надо.
– Ты сильно преуменьшил масштабы проблемы, когда говоришь «очень большой».
Это раз. И два, у тебя дома что, гаубица есть? Мне почему-то кажется, что нет. А это единственное, что нам сейчас по-настоящему могло бы пригодиться. Так что вначале ко мне. А потом… – Старк замолкает и замирает, снова глядя куда-то за стекло.
На дорогу медленно выходит ещё один теневик, уже поменьше. Несколько секунд он стоит перед каеном и таращится на него, словно пытаясь понять, что это такое и зачем оно преградило ему путь. Конечно, на самом деле ни на что он не таращится. Теневики плохо видят в темноте. Зато слух у них отменный, да и эхолокацией они пользуются так умело, что любой кит помрёт от зависти. Потому мы со Старком молчим и стараемся не шевелиться, и даже не дышать лишний раз. Наконец он бросается прочь, подпрыгивая на многометровых паучьих ногах. Бежит он не за старшим товарищем, а за грузовиком, улетающим вниз по трассе. Старк, продолжая наблюдать, на ощупь достаёт из бардачка электронную сигарету. Темнота в салоне белеет от пара, наполняясь запахом лакрицы и вафель. Между тем на дорогу выбегает уже целая стая теневиков. Самый мелкий из них высотой с пятиэтажку. Сквозь его ноги-ходули, не причиняя никакого вреда монстру, пролетает грузовик. Белёсый свет фар на миг превращает конечности теневика в пар, такой же, какой сейчас заполняет салон, только чёрный, и отчего-то мне кажется, что пахнет он совсем не лакрицей и вафлями. Теневики, когда им это нужно, с лёгкостью переходят из физической формы в чёрт знает какую. Хорошо, что они не живут ульями, как упыри. Верней, я думал, что они не живут.
Парочка тварей помельче, будто уловив отголоски моих мыслей, бросается друг на друга. Их ноги-палки втягиваются в маленькие бесформенные тела и два клубка чёрного пара, едва различимого в предрассветных сумерках, кружат над дорогой, то сплетаясь воедино, то разлетаясь в разные стороны.
– Вот так, мой юный друг и выглядит он, – бормочет Старк, плюнув на соблюдение тишины.
– Кто «он»?
– Апокалипсис.
Возражений у меня не находится.
Между тем, в тусклом свете аварийки, вдоль по трассе пробегает нечто отдалённо похожее на человека. Я успеваю отметить, что у существа, как у гориллы, руки свисают почти до земли.
– Из одной точки в одном направлении, – думаю я вслух, пока Старк делает затяжку за затяжкой, окончательно превращая салон каена в филиал Лондона.
– Ты о чём? – полушёпотом интересуется Старк, который теперь смотрит темноту словно новый сезон «Американской истории ужасов».
– Они все идут из одной локации. Вот оттуда.
Старк вглядывается в темноту сосредоточенно, а когда мимо лобового стекла пролетает нечто похожее на гигантский клубок волос, излучающий ровный, зеленоватый свет, он кивает.
–  А ты прав, – говорит он, осторожно пряча электронную сигарету в бардачок. – Но мы туда не пойдём.
– Сейчас не пойдём, – поправляю я.
– Вообще не пойдём. Не вдвоём так это точно.
Он всё же выезжает назад, на трассу. В воздухе мимо нас пролетают твари, похожие на попытку скрестить енота, летучую мышь, осьминога и росянку, и я невольно вспоминаю Лавкрафта – похоже, одного из немногих творцов популярной культуры, который что-то знал по-настоящему. Твари между тем всё порхают в свете фар.
Едем мы в тишине. Старк не включает музыку и не торопится опускать стёкла. Пар медленно оседает на всех поверхностях влажной плёнкой. Он подаёт голос только тогда, когда мы проезжаем мимо поста ГАИ и врываемся в город.
– Вот что, – говорит он всё тем же полушёпотом, так, что мне приходится напрягаться, чтоб разобрать слова. – Помнишь, ты говорил о ребятах, которые тоже в курсе, просто не высовываются так, как мы?
– Ну?
– Поднимай всех.
– Их не то что бы много, – оправдываюсь я. – Татьяна Игнатьевна вообще в больнице…
– Ой, да пошла твоя бабка в жопу, – отмахивается Старк, на миг отпуская руль ровно на повороте, в который, тем не менее, входит с лёгкостью. – От неё никакой пользы, кроме вреда. Психике. Твоей в основном. Нормальные люди есть?
– Волкодав, – зачем-то начинаю перечислять я, – Андрей с шестого района… Персефона ещё. Хотя тут как сказать, нормальная.
– Вот и отлично. Всем пиши. А лучше звони, а то кто его знает, когда они сообщения прочесть решат. А своим соседям звонить не надо, конечно. Они, может, и в курсе, но я что-то не особо хочу с ними общаться. Мне почему-то кажется, что не любить металл могут только или идиоты, или бездушные твари.
Я тоже не то что бы в восторге от плейлиста Старка, но я молчу и достаю телефон. Экран оповещает меня сперва о том, что свет может быть ярким до боли, а затем сообщает, что уже пять утра и зарядки осталось всего пятнадцать процентов. Негнущимися пальцами я нахожу в списке контакт подписанный как Андрей. Бездушный женский голос констатирует, что нужно или набрать абонента использовав соответствующее сочетание цифр, или отправить СМС. Всё понятно, роуминг. Волкодав, прозванный так не за горячую любовь к Марии Семёновой, а за питомца, который охотится вместе с ним, отвечает мне только со второго раза, коротко матерится и бросает трубку. Судя по рыку на фоне, он не спит, совсем не спит. Персефоне я звонить не хочу. Становится тошно только от одной мысли о том, что придётся с ней говорить. Тем не менее, после некоторых раздумий, я всё же её набираю. Не смотря на ранний час, она отвечает сразу.
– Что, тоже заметил? – спрашивает она вместо приветствия.
– Что заметил?
– Как оно отовсюду полезло, – спокойно констатирует Персефона. – Не хочу повторять шутку Никиты о сельском туалете, но сравнение всё-таки удачное…
– Если это из твоих друзей, скажи про двери и пороги, – раздаётся на фоне мужской голос.
– Погоди, Юр, – просит Персефона, и, судя по звуку, убирает телефон в сторону, однако динамик не прикрывает. – Не буду я о таком говорить по телефону.
– Ой, да какая разница, – возмущается то, что в таком варианте может сойти за мужчину. – Не плевать ли. Даже если разговоры слушают – а тебя точно слушать незачем – они всё равно ничего не поймут. Мало ли поехавших…
– Ещё минутку, – просит Персефона доброжелательным, но в то же время деловым тоном, будто общается с одним из своих пациентов.
Раздаётся звук удара. Мужчина – верней то, что может сойти за мужчину, если это только слушать – айкает, не с болью, но скорей с негодованием.
– Ян, ну ты чего? – спрашивает он, верней оно, но Персефона, она же Янина Игоревна опять подносит телефон к уху.
– Слушай, – говорит она. – Сегодня в шесть вечера в парке, на аллее памяти.
– Погоди. Ян, это тот малолетний хмырь с чокнутой бабкой? Нет, стой. Правда он? – вопрошает «мужчина», наверняка стараясь говорить так, чтоб я слышал.
Каен Старка тем временем тормозит у кофейни. Старк бросает на меня неодобрительный взгляд и уходит.
Персефона, судя по всему, опять убирает телефон в сторону.
– Я прекрасно понимаю, что ты на взводе, – говорит она существу, которое находится с ней рядом. – У нас была насыщенная ночь, и я понимаю, каково тебе. Но самостоятельно мы с этой ситуацией не разберёмся, ты ведь понимаешь. И понимаешь что, от того, что ты ведёшь себя как капризный ребёнок, всё само собой не рассосётся. Следовательно, нам нужно привлекать других. Даже тех, у кого чокнутые бабки. В общем, встречаемся в шесть, – говорит она уже мне. – Сообщи всем своим. Приводи их, всех до кого сможешь дозвониться. Вопрос серьёзный.
– Хорошо. Пока, Персефона, – говорю я, но наша местная богиня подземного мира жмёт на «сброс».
Возвращается Старк с двумя бумажными стаканчиками, накрытыми пластиковыми крышками. Один он ставит в подстаканник, другой почти насильно впихивает мне. Мы снова трогаемся с места.
Ещё через полчаса мы уже проходим мимо спящего консьержа и в удивительно чистом лифте поднимаемся на тринадцатый этаж. Мачете Старк несёт прямо под мышкой, хорошо хоть в ножны его засунул. Жена Старка, Настя, выбегает к нам навстречу из коридора, как только открывается дверь, и, несколько секунд таращась то на меня, то на моего товарища, бросается на шею мужу.
– Тош, я чуть кукухой не поехала, – вот так просто и незатейливо говорит она, пока я расшнуровываю ботинки, изгвазданные в останках упырят, и стараюсь глядеть куда угодно, только не на стройные белые бёдра, и чёрную полоску трусиков, выглядывающих из-под старой футболки «Король и Шут», которую Настя, видимо, позаимствовала у Старка.
Настя старше меня всего на два года, то есть младше Старка на девять лет и она, не смотря на привлекательность, удивительно контрастирует с помещением своими фиолетовыми прядками в волосах и серебряным кольцом в носу. На мой взгляд, к светло-серому паркету, белым светильникам и дверям из дымчато-белого стекла лучше подошла бы крашенная блондинка с силиконовой грудью. Или, скорее, ультрасовременная секс-кукла, из тех, что могут поддерживать с тобой беседу…
– Да, я свинья, забыл позвонить. Было немножечко не до того, – извиняется Старк и чмокает жену в ухо, а затем мягко отстраняет её от себя и тоже принимается снимать обувь.
– Привет, Юр, – кивает мне Настя, кажется, только меня заметив. – Сегодня опять у нас остаёшься?
– Ага, остаётся, – отвечает Старк вместо меня. – Итак, на правах хозяина дома я иду мыться первым. Извиняйте, но жизнь жестока.
Пока из душа доносится плеск воды и голос солиста группы Manowar смешивается с фальшивыми завываниями Старка, мы с Настей сидим на кухне. Она пьёт энергетик, а я чай.
– Упыри? – спрашивает она, почёсывая за ухом огромного серого мейн-куна, примостившегося у неё на коленях.
– Ага.
Настя тоже «в теме», но у неё это не врождённое. С мужем на охоту она не ездит. Кажется, Старк рассказывал, что однажды она увязалась за ним и в ту ночь её чуть не сожрала кикимора. После этого тяга к приключениям у Насти отпала.
– А чего просто не сожгли? – спрашивает она. Кот, сидящий у неё на коленях, приоткрывает один глаз и испытующе смотрит на меня, кажется, задаваясь тем же вопросом.
– Да как сказать… - протягиваю я.
А действительно, как ей сказать, что её муж рисковал собой спасая меня идиота? Как сказать ей о Киве, Квадрате и Дэнчике? Как сказать о толпах монстров, выбегающих из леса? О Волкодаве, который проматерился и бросил трубку под рык и сопение? О Персефоне и о том, кто на самом деле говорил на фоне? Как сказать самому себе о том, зачем я на самом деле шёл к упырям, не надев ни куртки с кольчужной сеткой вместо подкладки, ни оберегов, которые против упырей бесполезны, но хотя бы уверенности добавляют? Как сказать себе, зачем с самого начала я пришёл к ним даже без ножа?
Вы же помните, что этот рассказ о социальных животных? Чем сложнее животное, тем сложнее роли, которые ему приходится исполнять в стае. И я в своих ролях окончательно запутался. Не думайте, это не эгоцентризм. Повествование всегда начинается и заканчивается тем, кто это повествование ведёт. История состоит из рассказчика, а рассказчик, в свою очередь, состоит из истории.
На стол запрыгивает другой мейн-кун, рыжий, ещё довольно мелкий, с вечно удивлённой мордой и кисточками на ушах.
– Фича, а ну слезь! – возмущается Настя и спихивает кота со стола.
Фича спрыгивает на пол и, недовольно взглянув на хозяйку, с интересом начинает обнюхивать мои ноги. Я мысленно благодарю его.
- Слушай, а Старк тебе рассказывал, как мы познакомились? – спрашиваю я, стараясь окончательно переключить внимание Насти и заодно отвлечься от невесёлых мыслей.
А ведь действительно, как так получилось, что успешный разработчик, обладатель каена пятнадцатого года выпуска, женатый на красавице, начал якшаться со мной? Мысли превращаются в скользких змеек и уползают из рук. Остаётся только отпустить их, наблюдая, как мысли становятся очередной историей.